Previous Post:
Уверенность говорит прежде всего об уверенности. Не о правоте.
🧠 Как мы выбираем экспертов и почему так легко ошибаемся
Простые правила, с помощью которых мы принимаем решения в условиях недостатка информации, называются эвристиками.
Сами по себе эвристики полезны. Герд Гигеренцер показывал, что в условиях неопределенности они позволяют быстро принимать вполне разумные решения. Проблема начинается тогда, когда косвенный признак принимается за доказательство.
Допустим, мы решаем, стоит ли идти на тренинг к конкретному специалисту. Мы почти никогда не знаем его реальной профессиональной кухни. Обычно нам доступны сайт, социальные сети, фотографии, видео, отзывы, регалии и то, что специалист сам решил о себе рассказать.
Поэтому мозг использует короткие пути.
💪 Уверенность
Нам кажется естественным: если человек говорит уверенно, значит, знает, о чем говорит.
Но уверенность и компетентность далеко не одно и то же.
Человек может быть абсолютно уверен и совершенно неправ. Исследования Дэвида Даннинга и Джастина Крюгера показали, что недостаток компетентности иногда мешает человеку адекватно оценивать собственные знания.
И наоборот, настоящий специалист часто говорит осторожно: «Скорее всего», «По имеющимся данным», «Есть несколько объяснений».
Для неспециалиста такая осторожность иногда выглядит слабее, чем безапелляционность шарлатана.
Уверенность говорит прежде всего об уверенности. Не о правоте.
🦁 Внешность и эффект ореола
Высокий рост, спортивная фигура, низкий голос, дорогой костюм и уверенная манера держаться легко превращаются в нашем восприятии в признаки компетентности.
Здесь работает «эффект ореола», описанный Эдвардом Торндайком. Одно заметное качество человека влияет на оценку остальных.
Красивый кажется умнее, уверенный компетентнее, успешно выглядящий успешнее.
Но внешность ничего не сообщает об эффективности тренинга.
😎 Человек может выглядеть победителем просто потому, что хорошо умеет выглядеть победителем.
🎤 Отточенная речь
Нассим Николас Талеб писал о нашей любви к убедительным историям и называл это нарративной ошибкой.
После события очень легко объяснить, почему произошел кризис, развалилась компания, победил политик или распался брак.
Когда история звучит логично, возникает ощущение, что рассказчик действительно понимает происходящее.
Но объяснить прошлое намного легче, чем предсказать будущее.
С тренерами происходит то же самое.
Если человек складно объясняет, почему вы несчастны или неуверенны в себе, это еще не означает, что он способен изменить ваше состояние.
Красивое объяснение проблемы и способность ее решить являются разными компетенциями.
👢 Ореол мастерства
Прекрасный оратор автоматически кажется прекрасным преподавателем ораторского искусства.
Успешный предприниматель кажется хорошим бизнес-тренером.
Но умение что-то делать и умение научить этому другого человека не одно и то же.
Это близко к ошибке, которую Рольф Добелли популяризировал под названием «иллюзия тела пловца».
Мы видим прекрасные тела профессиональных пловцов и решаем, что их создало плавание. Хотя частично причинность работает наоборот: люди с подходящими физическими данными чаще становятся успешными пловцами.
Поэтому успешный человек не обязательно знает, как сделать успешным вас.
🏊♂️ Иногда он оказался наверху благодаря качествам, которые вообще невозможно передать на двухдневном тренинге.
🪄 Магическое заражение
Нам хочется верить, что, находясь рядом с сильным, богатым или харизматичным человеком, мы каким-то образом приобретем часть его качеств.
Поэтому продается не только программа тренинга. Продается образ самого тренера и надежда приблизиться к его успеху.
Человек покупает не столько технологию изменения, сколько возможность психологически «заразиться» успехом.
🌍 Бренд имени
Иностранная фамилия, американский диплом или загадочная аббревиатура после фамилии способны автоматически повысить воспринимаемую экспертность.
Но иностранное происхождение ничего не гарантирует. Шарлатаны существуют в любой стране.
Иногда сначала создается бренд эксперта, а уже потом под него подбирается содержание.
⭐ Известность
Еще одна эвристика звучит примерно так:
«Если он настолько известен, наверное, он действительно специалист».
Роберт Чалдини исследовал влияние авторитета и социального доказательства на наши решения.
Миллион подписчиков, телевизионные эфиры и известные клиенты создают сильное ощущение надежности.
Но популярность измеряет популярность, а не истинность.
Мавроди был чрезвычайно известен. Это не превращало финансовую пирамиду в надежную инвестицию.
📺 Медийность может быть результатом профессионализма, а может быть результатом хорошего маркетинга. Сама по себе она ничего не доказывает.
🧠 Почему мозг снова и снова попадается
Даниэль Канеман и Амос Тверски показали, насколько часто человек заменяет сложный вопрос более простым, даже не замечая этого.
Вместо вопроса:
«Насколько эффективна методика этого специалиста и чем это подтверждено?»
Мы фактически отвечаем на другие:
«Он мне нравится?»
«Уверенно говорит?»
«Красиво объясняет?»
«Известен?»
И получаем ощущение, будто тщательно оценили профессионализм.
🎯 Поэтому при выборе психолога, тренера, врача или консультанта полезнее смотреть на более скучные вещи.
Какие существуют доказательства эффективности метода?
Есть ли независимые исследования?
Можно ли проверить квалификацию?
Где заканчиваются факты и начинаются рекламные заявления?
Признает ли эксперт ограничения своего метода?
Способен ли сказать: «Я этого не знаю»?
🔎 И главный вопрос:
Что останется от экспертности человека, если убрать красивую упаковку и маркетинг?
Вот это и стоит оценивать.
Все остальное может оказаться хорошо поставленным спектаклем, что мы зачастую и наблюдаем, особенно в политике.
© Наша ПсихологияNext Post:
Психо-лингво-диагностика власти
В наступившую эпоху постправды правда легко подменяется трудно диагностируемой ложью.
Государство не только сообщает факты. Оно присваивает им выгодные названия. А тот, кто определяет название события, во многом определяет и его восприятие.
Власть искажает язык не просто для сокрытия правды. Она меняет причинно-следственные связи, распределение ответственности и моральную оценку происходящего. Насилие превращается в «меру», запрет в «регулирование», сокращение в «оптимизацию», застой в «стабильность», провал в «возникшие сложности».
Факт формально остаётся, но становится политически и морально неузнаваемым.
Устройство государства можно читать по устойчивым особенностям его официальной речи.
Эвфемизация. Чем болезненнее решение, тем мягче его название. Эвфемизм власти обезболивает не пострадавшего, а наблюдателя.
Страдательный залог и безличность. «Было принято решение», «допущены нарушения», «возникли сложности». Событие произошло, но действующего лица нет. Решение словно приняло само себя. Страдательный залог становится грамматическим убежищем от ответственности.
Номинализация. Не «ведомство запретило», а «введено ограничение». Не «чиновники переселили людей», а «осуществлено переселение». Глагол превращается в существительное, действие в процесс, а ответственный человек в туман. В критическом дискурс-анализе пассивизация и номинализация рассматриваются именно как способы скрывать действующее лицо и размывать ответственность.
Коллективная безответственность. «Компетентными органами», «по итогам совещания», «принято коллегиально». Чем шире коллективный субъект, тем труднее найти человека, который лично принимал решение и должен за него отвечать.
Милитаристские метафоры. «Фронт», «битва», «мобилизация», «враги», «ударный труд». Любая проблема превращается в войну, критика в неповиновение, а гражданин в бойца или государственный ресурс. Исследования показывают, что военные метафоры способны мобилизовать людей, но одновременно сужают пространство возможных решений до победы, поражения, наступления и подчинения.
Юрканцелярит. Бесконечные ссылки на документы, существительные вместо глаголов, неопределённые понятия, исключения из исключений. Такой язык не просто трудно читать. Он делает решения труднопроверяемыми и практически необжалуемыми. Закон превращается из правила в лабиринт.
Морализация и сакрализация. «Традиции», «национальная память», «историческая судьба», «духовные основы». Текущие политические решения переносятся из области обсуждения в область веры. Несогласие становится не другой позицией, а моральным дефектом, предательством или святотатством.
Популистское упрощение. «Народ» против «врагов», «патриоты» против «предателей», «честные люди» против «продажных элит». Сложное общество сводится к двум однородным лагерям. Политолог Кас Мудде определял популизм через подобное разделение общества на «чистый народ» и «коррумпированную элиту».( плохих бояр при хорошем царе)
Мыслепрекращающие формулы. «Сейчас не время задавать вопросы», «другого пути нет», «всем всё понятно», «такова историческая необходимость». Это не аргументы, а семантические дорожные знаки «Думать запрещено». Роберт Лифтон называл подобные выражения мыслепрекращающими клише, которые сворачивают сложные вопросы до короткой и окончательной формулы.
Статистическая анестезия. Вместо людей появляются проценты, вместо последствий показатели, вместо бедности «динамика доходов». Цифра может быть формально верной, но вводить в заблуждение выбором базы сравнения, среднего значения или удобного периода.
Временная неопределённость. «В установленном порядке», «в обозримой перспективе», «работа ведётся», «вопрос находится на контроле». Будущее обещается без даты, а провал растворяется в бесконечном процессе.
Но самый важный показатель это асимметрия ответственности.
Когда власть сообщает об успехах, она использует активный залог: «мы построили», «мы добились», «мы защитили».
Когда речь идёт о последствиях, субъект исчезает: «цены выросли», «были допущены ошибки», «произошли потери», «возникли трудности».
Враги всегда действуют активно. Власть при неприятных событиях преимущественно присутствует в страдательном залоге.
Чем чаще официальный язык скрывает, кто именно что сделал, кому и на каком основании, тем более безответственно государство.
1
1