У истоков интуиции — сточные воды подсознания?
Подробное содержание статьи Одиссея Илона Маска
Статья Guardian посвящена очередному конфликту Илона Маска с Кристофером Ноланом вокруг экранизации «Одиссеи» Гомера.
Будущее для психотерапевтов
Ещё раз о слепом Гомере и о черном лебеде
Зевс принял облик белого лебедя, а яйцо снесла Леда, с которой он вступил в интимную связь . Из него, по наиболее известной версии, вылупилась Елена Прекрасная; в другом варианте яйцо […]
Одиссей, который вернулся не весь
Психологический разбор «Одиссеи» Кристофера Нолана
Кристофер Нолан снял «Одиссею» как историю человека, который добирается домой значительно позже собственного тела. Война закончилась, Троя разрушена, победители разъехались, но внутри Одиссея война продолжается. Поэтому его скитания выглядят не чередой приключений, а долгим уклонением от встречи с собой.
Критики сразу заметили эту смену оптики. Питер Брэдшоу назвал фильм историей послевоенного разочарования и травмы, подчёркивая, что солдат может вернуться физически, но так и не восстановить своё довоенное состояние. Ричард Броуди пишет о признаках ПТСР и невозможности Одиссея вернуться к мирной жизни. Джастин Чанг видит героя в лабиринте виноватых воспоминаний, часть которых он не способен вынести и потому не может полностью вспомнить. (The Guardian)
Однако сводить состояние Одиссея к посттравматическому стрессовому расстройству было бы слишком просто. У него другая, более мучительная рана.
Не только ПТСР
ПТСР возникает после столкновения со смертью, насилием и угрозой. Его признаками могут быть навязчивые воспоминания, избегание напоминаний, эмоциональное онемение, повышенная настороженность, нарушения сна и стойкие изменения представлений о себе и мире. Диссоциативный вариант расстройства может сопровождаться ощущением нереальности происходящего или отчуждением от самого себя.
У Одиссея можно увидеть некоторые из этих проявлений. Он дезориентирован, эмоционально отстранён, погружён в обрывки воспоминаний. Амнезия на острове Калипсо может быть прочитана как диссоциативная защита. Человек не забывает пережитое в буквальном смысле, но отделяет воспоминание от остальной личности, поскольку пока не способен включить его в свою биографию.
И всё же главным источником его страдания становится не страх. Одиссей мучается из-за того, что сделал сам.
Нолан превращает эпизод с Троянским конём в центр всей истории. Победа была достигнута благодаря его интеллекту, но именно эта победа разрушает его представление о себе. Подарок оказался оружием, гостеприимство использовали как уязвимость, а товарищ Синон стал расходным материалом военной операции. В фильме Одиссей воспринимает это как нарушение закона Зевса, то есть фундаментального правила отношений между гостем и хозяином. (The Guardian)
Это ближе к моральной травме. Так называют последствия поступков или событий, нарушивших базовые нравственные убеждения человека. Для неё характерны вина, стыд, отвращение к себе, гнев и ощущение, что нарушенную границу уже невозможно восстановить. ПТСР сообщает человеку: «Я до сих пор нахожусь в опасности». Моральная травма говорит другое: «Опасность исходила от меня». Эти состояния могут существовать одновременно, усиливая друг друга.
Одиссей страдает не от того, что оказался недостаточно сильным. Его разрушает понимание, что лучшие качества сделали его соучастником катастрофы. Ум, изобретательность и способность предвидеть чужие действия помогли выиграть войну. После войны те же качества превратились в доказательства вины.
Так устроена одна из самых неприятных форм внутреннего конфликта: человек не может отказаться от своего успеха, но не может больше считать его добром.
Калипсо и соблазн ничего не помнить
Калипсо объясняет Одиссею, что удерживала его на острове потому, что он не был готов вернуться домой. Его кормили лотосом, усыпляли память, избавляли от необходимости принимать решения. В психотерапевтическом смысле это выглядит не как исцеление, а как идеально организованное избегание.
Избегание действительно уменьшает боль. Пока человек не вспоминает войну, не встречается с родственниками погибших, не разговаривает с женой и не объясняет сыну собственное отсутствие, его страдание становится терпимее. Но вместе с болью исчезает и личность. Он перестаёт понимать, откуда пришёл, кого любит и куда должен идти.
Калипсо предлагает ему жизнь без биографии. Это довольно соблазнительная форма психологической смерти: воспоминания не мучают, потому что человека, которому они принадлежат, почти не осталось.
Возвращение начинается не тогда, когда Одиссей вспоминает географическое положение Итаки. Оно начинается с признания, что забытая вина всё равно управляет его жизнью. Вытесненное прошлое не исчезает. Оно определяет выбор, привязанности и направление движения, оставаясь при этом неназванным.
Почему герой рассказывает истории
Первая сцена фильма посвящена рассказчику. Мэтт Золлер Зайц обращает внимание, что вся картина построена вокруг двойственной природы историй: они освобождают и обманывают, соединяют людей и разделяют их, помогают переносить реальность и позволяют от неё прятаться. (Roger Ebert)
Одиссей выжил благодаря умению создавать убедительные версии происходящего. Он обманул троянцев, циклопа, врагов, союзников и иногда самого себя. В мирное время эта способность становится психологической защитой. Герой может представить войну как исполнение долга, разрушение Трои как военную необходимость, смерть Синона как неизбежную жертву, а скитания как наказание богов.
Так ответственность заменяется мифом.
Пока человек объясняет всё судьбой, проклятием или волей высших сил, он сохраняет привычный образ себя. Он остаётся великим воином, которому просто не повезло. Признать собственное авторство гораздо тяжелее: бедствие было создано не только богами, царями и обстоятельствами. В нём участвовал сам Одиссей.
Поэтому амнезия в фильме работает не как обычная потеря памяти. Это неспособность стать автором полной версии собственной жизни. Одиссей помнит героя, но забывает преступника. Домой ему придётся привезти обоих.
Пенелопа: двадцать лет неопределённой утраты
Психологическая травма фильма распределена между всей семьёй.
Пенелопа живёт в состоянии неопределённой утраты. Так называют ситуацию, когда близкий физически отсутствует, но продолжает психологически присутствовать. Невозможно завершить траур, поскольку человек может быть жив. Невозможно строить прежнюю жизнь, поскольку он может быть мёртв. Семья застывает между ожиданием и прощанием. (International Review of the Red Cross)
Верность Пенелопы в таком прочтении перестаёт быть декоративной женской добродетелью. Она двадцать лет удерживает дом, власть и память об отсутствующем муже. При этом дом захвачен женихами, которые называют себя гостями, но постепенно превращаются в оккупационную администрацию. Они едят запасы, унижают слуг, претендуют на женщину и ждут момента, когда неопределённость можно будет обратить в собственность. (The Guardian)
Пенелопа не просто ждёт супруга. Она поддерживает политическую фикцию, согласно которой порядок ещё существует. Пока Одиссей считается живым, власть женихов не вполне законна. Пока она не выбрала нового мужа, Итака сохраняет связь с прежним устройством.
Возвращение Одиссея не может автоматически восстановить семью. Перед Пенелопой появляется мужчина, которого она ждала, но которого уже почти не знает. Он приходит не из прошлого. Он приносит с собой войну, вину и привычку решать кризисы насилием.
Телемах: сын отсутствующего героя
Телемах вырос не без отца, а под огромной тенью отца. Это разные ситуации.
Обычный сирота знает, что утрата окончательна. Телемах постоянно слышит, что его отец величайший воин и хитрец, но не может проверить ни один из этих рассказов в личных отношениях. Отец существует как легенда, социальное требование и упрёк: сын должен быть достоин человека, которого никогда по-настоящему не видел.
Брэдшоу называет Телемаха психически раненым сыном, вынужденным начать собственную одиссею ради поиска отца или хотя бы его тела. (The Guardian)
Поиск нужен ему не только для спасения семьи. Телемах пытается понять, каким мужчиной ему становиться. Вокруг него несколько моделей мужественности: паразитическая агрессия женихов, пассивное ожидание двора и героическая репутация Одиссея. Ни одна из них не даёт опыта нормального отцовства.
Так война передаётся следующему поколению. Сын не видел Трои, но живёт внутри её последствий. Его травмировали не воспоминания, а отсутствие, неопределённость и необходимость слишком рано занять место взрослого мужчины.
Одиссей возвращается к сыну, который уже научился жить без него. Теперь им обоим предстоит решить, будут ли они строить отношения или совместно исполнять легенду об отце и наследнике.
Война как бизнес, замаскированный под честь
В фильме Одиссей сообщает Пенелопе, что похищение Елены служит предлогом, тогда как война ведётся за торговые пути. (The Guardian)
С социологической точки зрения это меняет весь сюжет. Троянская война перестаёт быть конфликтом из-за любви, оскорблённой чести или воли богов. Перед нами борьба элит за ресурсы, которой потребовалась морально привлекательная история.
Елена становится символическим оправданием мужской войны. Её тело используется как государственный плакат: женщину якобы возвращают, но никто особенно не интересуется её волей. В фильме она прямо говорит о том, что её превратили в оправдание смерти и разрушения. (The New Yorker)
Так работают многие коллективные мифы. Экономические интересы переводятся на язык чести, безопасности, веры или исторической справедливости. Солдату предлагают погибнуть не за контроль над маршрутами, а за оскорблённую женщину, родину и богов. После войны первоначальный предлог забывается, а последствия продолжают жить в телах, семьях и политических институтах.
Одиссей постепенно понимает, что был не только жертвой приказа Агамемнона. Он стал интеллектуальным обслуживающим персоналом войны. Правитель дал задачу, но способ массового убийства придумал он.
Закон Зевса как общественный договор
Нолановский «закон Зевса» не является точной древнегреческой формулой. Исследователи античности указывают, что режиссёр переработал понятие ксении, ритуальных обязательств между хозяином и гостем, приблизив его к современной идее универсального нравственного закона. (ELLE)
Для социологии фильма эта выдумка продуктивна. Закон гостеприимства выступает минимальным условием цивилизации. Незнакомый человек временно становится гостем, а не добычей. Хозяин не убивает его, гость не захватывает дом. Общество начинается там, где люди ограничивают насилие правилами взаимности.
Троянский конь разрушает саму возможность такого доверия. Греки превращают дар в оружие и используют чужое соблюдение правил против тех, кто этим правилам следует.
Женихи совершают зеркальное преступление. Они входят в дом как гости, но разоряют хозяев и готовятся присвоить власть. Циклоп нарушает гостеприимство, пожирая пришедших. Цирцея превращает гостей в свиней, утверждая, что лишь обнаружила их настоящую природу.
Одиссей оказывается одновременно защитником общественного договора и человеком, который первым показал, насколько выгодно его нарушать. Он возвращается на Итаку бороться с тем типом поведения, который сам сделал успешной военной технологией.
Мужчина после войны
Нолан предлагает современную версию мужественности. Его Одиссей не теряет статуса мужчины из-за слёз, растерянности или травмы. Проблема не в слабости, а в неспособности признать последствия собственной силы.
В традиционном героическом мифе мужчина доказывает ценность победой. В фильме победа становится началом распада. Недостаточно победить врага, поскольку приходится ещё жить с тем, каким человеком ты стал ради этой победы.
Но здесь находится и слабость картины. Нолан делает Одиссея удобнее для современного зрителя. У Гомера он тщеславен, жесток, лжив и способен спокойно рассказывать о разграблении городов и разделе пленных женщин. Броуди считает, что фильм смягчает эту нравственную чуждость, превращая античного завоевателя в понятного нам травмированного ветерана. (The New Yorker)
Психологизация частично оправдывает героя. Когда зрителю показывают его страдания, возникает соблазн принять мучение за искупление. Но чувство вины не возвращает погибших и не отменяет ответственности. Человек может искренне страдать из-за совершённого и всё равно оставаться виновным.
Финальное насилие поэтому можно трактовать двояко. Одиссей восстанавливает порядок, защищает семью и наказывает людей, захвативших его дом. Одновременно он снова применяет военную логику: противник расчеловечивается, пространство очищается кровью, а победитель объявляет насилие необходимым.
Возможно, Одиссей вернулся домой. Менее очевидно, что война покинула Одиссея.
Можно ли поставить ему диагноз
Диагностировать литературного или кинематографического персонажа следует осторожно. Фильм показывает отдельные признаки, но не даёт полноценной клинической истории. Кроме того, в его мире существуют боги, магические вещества, чудовища и сверхъестественные воздействия. Амнезия может быть психической защитой, воздействием лотоса или буквальным проклятием.
Наиболее обоснованная формулировка звучала бы так: у Одиссея показаны симптомы, совместимые с посттравматическим расстройством, диссоциативными явлениями и депрессивным отчуждением. Однако драматургический центр картины занимает моральная травма, осложнённая виной выжившего и кризисом идентичности.
Он не понимает, кем является вне войны. Раньше ответ был прост: царь, муж, отец, стратег, воин. После Трои эти роли вступают в конфликт. Хороший полководец оказался опасен для хорошего человека. Верный слуга царя предал собственный нравственный закон. Победитель вернулся человеком, который не уверен, заслуживает ли возвращения.
О чём в итоге снята «Одиссея»
Нолан рассказывает о цене героического мифа. Общество создаёт героя, отправляет его совершать действия, которые обычному человеку запрещены, а затем требует, чтобы он вернулся домой и снова стал мужем, отцом и законопослушным гражданином.
Но война меняет не только психику солдата. Она перестраивает его нравственную систему. То, что дома называется убийством, на войне становится доблестью. Обман превращается в стратегию. Жертвование человеком получает название военной необходимости. Возвращение требует обратного перехода, а он гораздо сложнее морского путешествия.
Фильм также спрашивает, что общество делает с людьми, совершавшими насилие от его имени. Мы любим легенды об их победах, но не хотим слушать рассказы о том, как именно эти победы достигались. Герой нужен коллективу очищенным от крови. Самому герою очиститься сложнее.
Одиссей добирается до Итаки, когда перестаёт считать себя исключительно жертвой богов и обстоятельств. Его настоящее возвращение начинается с признания собственного участия в катастрофе.
До дома можно доплыть. Из войны приходится возвращаться через память, ответственность и чужую боль.
Наша Психология
Наблюдатель не меняет реальность
Фраза «наблюдатель влияет на объект наблюдения» звучит научно, глубоко и немного мистически. Поэтому её охотно используют в психологии, эзотерике и популярной философии, чтобы доказать, будто человеческое сознание буквально создаёт окружающую реальность.
Однако эксперименты квантовой физики утверждает совсем не это!
Прежде всего необходимо разобраться с масштабами. Человек, стол, автомобиль, дом и планета относятся к макромиру.
Микромир — это область атомов, электронов, фотонов и других квантовых объектов.
Наномир занимает промежуточное положение и связан с объектами размером порядка миллиардных долей метра.
Квантовые законы в принципе действуют для всей материи. Однако крупные объекты постоянно взаимодействуют с окружающей средой: с молекулами воздуха, светом, тепловым излучением и другими телами. Из-за этих взаимодействий квантовая согласованность их состояний чрезвычайно быстро разрушается. Этот процесс называется декогеренцией. В результате предметы макромира ведут себя устойчиво и предсказуемо, то есть так, как описывает классическая физика.
Поэтому квантовые эффекты не проявляются в макромире
Размер имеет значение, но не является единственным условием такого феномена.
Главное недоразумение связано со словом «наблюдатель». В обычной речи наблюдатель — это человек, который смотрит, оценивает и осознаёт происходящее. В квантовой механике наблюдение означает прежде всего физическое взаимодействие измеряемой системы с прибором, частицей или окружающей средой.
Наблюдателем в физическом смысле может быть фотодетектор, экран, другой атом, частица света или измерительный прибор. Наличие человеческого сознания для этого не требуется. Эксперимент даст тот же результат независимо от того, смотрит ли учёный на показания прибора в момент измерения или проверит их через несколько часов.
Наблюдатель влияет на объект не потому, что думает о нём, а потому, что физически с ним взаимодействует. Именно это взаимодействие позволяет получить информацию о состоянии системы и одновременно может изменить это состояние.
Обычно в качестве доказательства особой роли наблюдателя приводят эксперимент с двумя щелями. Если электроны или фотоны проходят через две щели и их путь не определяется, на экране возникает интерференционная картина, характерная для волнового поведения. Если установить детектор, позволяющий определить, через какую щель прошла частица, интерференционная картина исчезает.
В популярной интерпретации это иногда описывают так, будто частица «понимает», что за ней наблюдают, и меняет своё поведение. Но никакого человеческого взгляда частица не замечает. Она взаимодействует с детектором. В результате информация о её пути становится физически доступной, а квантовая согласованность между возможными состояниями нарушается.
Даже если показания детектора никто не прочитает, результат эксперимента не изменится. Значение имеет не осознание информации человеком, а сам факт физического взаимодействия и появления информации о пути частицы.
Измерение действительно способно изменить квантовый объект. Чтобы определить положение электрона, необходимо заставить его взаимодействовать, например, с фотоном. Это взаимодействие может изменить скорость, направление движения или другое состояние электрона. Получить информацию, совершенно не воздействуя на объект, невозможно.
Но в этом нет никакой мистики. Термометр тоже немного влияет на температуру предмета, с которым соприкасается. Манометр воздействует на систему, давление которой измеряет. Камера фиксирует объект благодаря свету, который отражается от него и попадает на сенсор. Любое измерение предполагает взаимодействие. В квантовой механике последствия такого взаимодействия более фундаментальны, но сознание человека при этом не получает особого физического статуса.
Возникает очевидный вопрос: если все предметы состоят из квантовых частиц, почему стол, человек или автомобиль не находятся одновременно в нескольких состояниях? Ответ связан с декогеренцией. Макроскопический объект непрерывно взаимодействует с окружающей средой. Его постоянно «измеряют» фотоны, молекулы воздуха, тепловое излучение и другие частицы. Информация о его состоянии быстро распространяется в окружающее пространство, и квантовые эффекты становятся практически недоступными для наблюдения.
Это не означает, что квантовые законы перестают действовать. Они продолжают действовать, но их проявления скрываются за огромным количеством взаимодействий. Поэтому макромир выглядит устойчивым, определённым и классическим.
Иначе обстоит дело в психологии. Здесь наблюдатель действительно может влиять на объект наблюдения, но не таким способом, как в квантовой физике. Человек часто меняет поведение, когда понимает, что за ним следят. Сотрудник работает иначе в присутствии руководителя. Участник эксперимента старается угадать ожидания исследователя. Пациент реагирует на интонацию терапевта. Ребёнок ведёт себя по-разному дома, в школе и перед посторонними.
Но это происходит не из-за квантовой механики. Человек замечает наблюдателя, интерпретирует его намерения, испытывает тревогу, интерес, стыд или желание понравиться и после этого корректирует своё поведение. Здесь действуют социальные и психологические механизмы, а не коллапс волновой функции.
Мы действительно влияем на социальную реальность. Наши ожидания могут менять отношения. Убеждения могут направлять поступки. Страх может привести к избеганию, а доверие — к сотрудничеству. Но между утверждением «наши представления влияют на наше поведение» и утверждением «наше сознание физически создаёт внешний мир» лежит огромная пропасть.
Квантовая физика особенно удобна для псевдонаучных интерпретаций, потому что она сложна, непривычна и плохо согласуется с бытовой интуицией. Из неё легко вырвать слова «наблюдатель», «энергия», «вибрации», «неопределённость» и «поле», а затем использовать их для обоснования любых идей.
Так появляются утверждения, будто мысль материализуется, человек притягивает события своим состоянием, намерение перестраивает Вселенную, а внимание способно изменять прошлое. Квантовая механика ничего подобного не доказывает. Она описывает вероятности результатов физических взаимодействий, а не способность сознания управлять материей силой желания.
Корректная формулировка звучит значительно скромнее. В квантовой механике измерение может изменить состояние системы, потому что измерение является физическим взаимодействием. Человеческое сознание не обладает особой квантовой силой.
Мы действительно можем менять реальность, но не одним наблюдением. Мы меняем её решениями, действиями, технологиями, словами и поступками. Смотреть на мир недостаточно. Чтобы он изменился, приходится с ним взаимодействовать.
Наша Психология
По долинам и по взгорьям , Одиссея Антона Долина
«Антон Долин защищает «Одиссею» Кристофера Нолана от обвинений в идеологизированном кастинге, но делает это при помощи старого полемического приёма: сначала превращает позицию оппонентов в конспирологию, а затем эффектно её разоблачает.
Будто критики всерьёз считают, что в Голливуде существует тайный обком, который выдаёт режиссёрам письменные разнарядки: одну афроамериканку, одного трансгендерного актёра и одного рэпера на каждые два часа экранного времени. Разумеется, такого учреждения нет. Но отсутствие официальных квот ещё не означает отсутствия культурных норм, карьерных стимулов, репутационного давления и моды на демонстративную репрезентацию.
Не в том проблема, что Елена прекрасная афроамериканка (мексикано-кенийка), а в том, что моральное давление киноиндустрии диктует, какой цвет кожи должен быть у актеров. Идеология редко приходит к художнику с пистолетом. Гораздо чаще она приходит в виде представления о том, какие решения сегодня считаются прогрессивными, смелыми и достойными наград, а какие автоматически вызывают подозрение. Для этого не нужен комиссар — достаточно среды.
Аргумент «Нолан может делать что хочет» вообще ничего не доказывает. Разумеется, может. Но свобода режиссёра принять решение не освобождает зрителя от свободы это решение критиковать. Авторская независимость защищает право художника на выбор, но не гарантирует художественную убедительность любого выбора.
Если Нолан завтра поставит на роль Пенелопы Арнольда Шварценеггера, это тоже будет его авторское право. Но фраза «он великий режиссёр и никому не подчиняется» не объяснит, почему этот кастинг хорош.
Актёрский талант не отменяет смысл образа
Долин объясняет выбор Лупиты Нионго тем, что она превосходная актриса. Это вполне возможно. Но кастинг — не конкурс абстрактного актёрского мастерства. Актёр воплощает конкретный образ, уже обладающий культурной, визуальной и символической биографией.
В гомеровской традиции красота Елены — не позднейшая рекламная конструкция и не выдуманный мужчинами повод для войны. В «Илиаде» троянские старцы, увидев её, сравнивают женщину с бессмертными богинями и признают, что из-за такой красоты действительно могли годами воевать два народа. Именно необыкновенная внешность Елены создаёт трагическое противоречие между восхищением и катастрофой. (Поэзия в переводе)
Нолан вправе превратить её красоту в политическую фикцию, а Троянскую войну — в борьбу за торговые маршруты. В самом фильме война действительно интерпретируется как коммерческий конфликт, для которого похищение Елены стало предлогом. (Гардиан) Но тогда не следует одновременно утверждать, что режиссёр «не меняет матрицу мифологического мышления». Он именно её и меняет — осознанно, радикально и в духе современной антивоенной оптики.
Это может быть интересной интерпретацией. Но интерпретация не становится верностью Гомеру только потому, что рецензенту она политически симпатична.
«Не противоречащие Гомеру» героини почему-то ему противоречат
Особенно странно выглядит утверждение, будто созданные Ноланом женские арки не противоречат первоисточнику.
Калипсо у Гомера не совершает великодушного поступка, самостоятельно отпуская любимого мужчину. Она удерживает Одиссея, а освобождает его после того, как Гермес передаёт прямой приказ Зевса. Причём делает это не без возмущения. (Поэзия в переводе) Превратить подчинение высшей власти в акт женской внутренней силы — допустимая режиссёрская трактовка, но это именно трактовка, а не содержание поэмы.
Афина у Гомера — не воображаемая подруга Одиссея и не психологическая проекция травмированного солдата. Она объективно существующая в мире поэмы богиня, которая вмешивается в события, принимает различные обличья, наставляет Телемаха и помогает Одиссею. (Owl Eyes) Если фильм превращает её в галлюцинацию, то это одна из самых радикальных модернизаций гомеровской метафизики.
Поэтому формула Долина устроена удобно: когда Нолан следует Гомеру, это объявляется доказательством его скрупулёзности; когда он противоречит Гомеру — доказательством его смелости. При такой системе режиссёр не может ошибиться в принципе.
Синона невозможно «припомнить» в «Одиссее»
Особенно комична фраза о Синоне, которого якобы припомнят только редкие читатели «Одиссеи». Не припомнят даже самые внимательные: развернутая история Синона известна прежде всего по второй книге «Энеиды» Вергилия, а не по гомеровской «Одиссее».
У Гомера есть рассказ о Троянском коне, но Синон не выполняет там ту роль, которую впоследствии описывает Вергилий. Сам фильм, судя по рецензиям, дополнительно переиначивает персонажа, превращая его в родственника и жертву обмана Одиссея. (Гардиан)
Это не преступление Нолана. Кинематограф постоянно соединяет разные варианты мифа. Но рецензенту, объявляющему, что режиссёр понял Гомера лучше интернет-критиков, следовало бы хотя бы не отправлять читателей искать Вергилия в «Одиссее».
Историческая точность то важна, то объявляется бессмысленной
В тексте возникает и другое противоречие. С одной стороны, фильм называют самым тщательным переносом эпоса на экран, подчёркивают реальные локации, массовку, практические эффекты и съёмку на IMAX. С другой — претензии к костюмам, доспехам, речи и кастингу объявляются бессмысленными, потому что перед нами авторская фантазия. (Meduza)
Но нельзя одновременно продавать зрителю материальную достоверность бронзового века и возмущаться, когда зритель замечает материальную недостоверность. Либо историческая и культурная конкретность имеет значение, либо не имеет. Она не может становиться важной только в тех местах, где подтверждает величие постановки.
Разнообразный кастинг сам по себе не делает фильм плохим. Как и этнически точный кастинг сам по себе не делает фильм хорошим. Вопрос в другом: помогает ли конкретное решение войти в мир произведения или постоянно напоминает зрителю о культурной политике Голливуда 2020-х годов.
Задавать такой вопрос — не расизм и не ненависть к Нолану. Это нормальная эстетическая критика.
Кассовые сборы ничего не докажут
Наконец, предложение проверить правоту критиков по кассовым сборам подменяет художественный разговор бухгалтерией. Коммерческий успех показывает, сколько людей купили билеты, но ничего не говорит о верности Гомеру, исторической убедительности или идеологической нейтральности кастинга.
Фильм, судя по первым рецензиям, действительно может оказаться впечатляющим визуальным произведением: критики почти единодушно хвалят его масштаб, операторскую работу и техническое исполнение, хотя некоторые отмечают эмоциональную холодность и неровность. (EW.com) Но даже выдающееся кино может содержать спорные идеологические и художественные решения.
Главная проблема текста Долина не в том, что он любит фильм. Проблема в том, что он заранее делегитимирует несогласных: вместо зрителей с иным эстетическим вкусом перед нами оказываются конспирологи, расисты и участники бессмысленной сетевой истерики.
Это и есть типичная логика современной культурной полемики: художник имеет право на любую интерпретацию, а зритель — только на правильную реакцию.
Нолан, безусловно, вправе снимать свою «Одиссею». Но и публика вправе сказать, что под видом античного мифа ей временами показывают современный Голливуд, переодетый в плохо подогнанные древнегреческие доспехи.
Подведем итог :
Психика в мире, где человек больше не самый умный
ИИ — не инструмент, а новая среда обитания
«Большинство людей пока воспринимают искусственный интеллект утилитарно: как более удобный поисковик, редактор текстов, переводчик, генератор картинок или помощник программиста. В этой логике ИИ — всего лишь усовершенствованный молоток: человек ставит […]
Семейный сценарий — как переписать
Иногда родитель обнаруживается в нас по звуку. Ты говоришь ребёнку: «Пока живёшь в моём доме…» — и вдруг слышишь не себя. Эту фразу ты ненавидел в тринадцать. Теперь она вышла […]
Добро и зло — ложный выбор
Минимизация зла и есть добро. Банальность добра — в минимизации банальности зла. Без подсчёта последствий, без анализа выгод и убытков, без оценки вероятностей и силы воздействия все разговоры о справедливости, […]
Какое бы сочувствие ты ни выражал, «праведно ненавидящие», в вечно белом пальто, всё равно сочтут это лицемерием: их единственный критерий – ты ещё жив и у тебя неправильная национальность, значит ты виноват. По их логике ты давно должен был умереть ради них, и тогда они, может быть, «поверят и простят».
Поэтому больше никакого сочувствия, только «древне русская тоска», только отстранённость и наблюдение за происходящим сумасшествием со стороны.
Поэтому — никакого участия в этом аукционе состраданий. Никаких соревнований в правильной скорби. Никаких попыток понравиться тем людям, которым нужно лишь твоё унижение.
Только древнерусская тоска — холодная, тяжёлая и молчаливая. Смотреть, как люди, объявившие себя абсолютными носителями гуманизма, отменяют индивидуальную вину, заменяя её коллективной, судят по происхождению и называют ненависть нравственной позицией.
Отстранённость в данном случае — не бессердечие, а единственный способ не заразиться тем безумием, которое требует ненавидеть во имя добра.
То, что не поддаётся автоматическому осмыслению, создает смысл?
Необъяснимое порождает пространство для смысла, столкнувшись с бездной непонимания, мы сами её заполняем новыми смыслами. Когда мы не можем рационально объяснить явление, оно остаётся «открытым текстом» — и каждый ищет в нём собственные мотивы.
Абсурд мира — не приговор, а вызов: столкнувшись с иррациональностью и бессмысленностью, человек обретает свободу, чтобы сам переопределить смысл своего существования. Именно переосознание «непонятного» и даёт нам возможность стать творцами собственного существования 2.0.
Смысл создаёт не само необъяснимое, а человек, который не терпит пустоты объяснения. Примеры:
Человеческая цивилизация — это всего лишь стартап, который слишком долго гордился своей исключительностью. С приходом ИИ эта исключительность утрачена навсегда.
Немного о духовной гордыне Чем выше человек поднялся над собой, тем высокомернее он смотрит вниз на других. Просветление без самоиронии — признак затемнения мозга. Целостность — это не отсутствие внутренних противоречий, а путеводитель для внутреннего ада. Человек не исцеляется от духовных практик , а просто переезжает в более одухотворенную иллюзию. Тень не исчезает после йога-семинара или ретрита — она просто получает очередной сертификат
Очередной фейк миллионным тиражом.
Quote Investigator пишет, что нет существенных доказательств связи цитаты с Эйнштейном; она не входит в сборник The Ultimate Quotable Einstein. Самое раннее близкое найденное употребление — книга Мэтью Келли 2004 года, уже с припиской Эйнштейну, то есть спустя десятилетия после смерти Эйнштейна в 1955 году.
Кроме того эта фраза путает ценность личности и пригодность к задаче.
Человек может быть ценным, умным и талантливым, но всё равно непригодным для конкретной работы, роли или стандарта.
Справедливо не отменять оценку, а выбирать критерий под цель.
Раньше приходилось следить за словами из воспитанности, теперь — из страха попасть в чужую базу знаний.
Сначала нас только лайкали, потом таргетировали, теперь запоминают с точностью до интонации, благодаря новым гаджетам.
Человечество стремилось к расширению рамок свободы и возможностей реальности, и как результат — сузило личную жизнь до пользовательского соглашения.
Смысл жизни чаще бывает наркотиком, а не лекарством.
Почему “чаще наркотик”?
Потому что человек часто ищет не смысл «для», а смысл «от» обезболивающее от страха пустоты и конечности жизни.Именно поэтому так живучи разные религиозные и «высокодуховные» смыслы.
Например:
«Я борюсь за свободу и независимость своей нации и поэтому любые жертвы приемлимые».
«Я должен выполнить великую миссию, поэтому обычные человеческие потребности не считаются».
«Мои страдания особенные, значит, я выше других».
«Когда я найду своё предназначение, тогда наконец начну жить».
«Эти отношения — мой смысл, поэтому я потерплю унижение, холод, измены».
«Работа — мой смысл, поэтому тело, семья и психика подождут».
Пригожинский мятеж как Фиуме без поэзии
«Иногда история повторяется не как фарс, а как странная политическая постановка.
В 1919 году поэт и военный герой Габриэле Д’Аннунцио вошёл с ветеранами в город Фиуме и создал там почти театральное государство: балконные речи, гимны, ритуалы, факелы, культ лидера, политика как спектакль.
В 2023 году Пригожин сделал нечто другое по стилю, но похожее по структуре: создал свою армию, занял Ростов и двинулся на Москву, заявляя не мятеж против государства, а «марш справедливости» против предателей внутри него.
Главная формула у них общая:
Я восстаю против власти не потому, что я против страны.
Я восстаю потому, что я и есть настоящая страна.
Д’Аннунцио говорил Италии:
вы предали победу.
Пригожин говорил России:
вы предали фронт.
Оба выступали от имени «подлинных бойцов» против «гнилого центра». У одного это были легионеры и ветераны Первой мировой. У другого — бойцы Вагнера.
Но различие принципиальное.
Фиуме Д’Аннунцио было красивой ложью.
Ростов Пригожина был грубой правдой.
Д’Аннунцио эстетизировал власть: музыка, знамёна, балконы, миф.
Пригожин раздевал власть : мат, трупы, снаряды, злость, Telegram.
Если Фиуме — это опера с пулемётом, то пригожинский мятеж — это голосовое сообщение с танком в цирке.
Здесь хорошо ложится параллель с Родари и «Страной лжецов». У короля Джакомона власть держалась на том, что все соглашались называть вещи не своими именами. Кошка должна лаять. Собака мяукать. Ложь становится законом.
Джельсомино разрушает эту систему голосом. Он не спорит с властью — он просто поёт, и декорации падают.
Пригожин в этом смысле — странный Джельсомино, выращенный внутри самой системы. Он не был невинным носителем правды. Он был частью машины насилия. Но на сутки его голос произвёл эффект Реального, онпоказал, что вертикаль держится не только на силе, но и на коллективной вере в её неуязвимость.
Д’Аннунцио хотел построить государство как произведение искусства.
Пригожин устроил 24-часовой рентген государства.
И в этот момент стало видно главное: власть — это не только армия, законы и кабинеты. Это ещё и спектакль и трупы.»
Коллективные нарциссы — цветы зла?
Сплоченность чревата выдавливанием из себя человека по капле?
«Для человека нормально положительно оценивать группу, в которую он входит. Проблемы начинаются, когда человек убежден в исключительности своей группы (народа, этнической общности, компании) и в том, что другие должны эту исключительность признать. «Нарциссы» склонны обвинять других членов группы в отсутствии любви к родине или нелояльности в отношении компании, считая что их собственная привязанность сильнее.
Исследование Голдсмитского колледжа Лондонского университета, посвященное коллективному нарциссизму. Вот его основные выводы.
«Люди, имеющие высокую степень коллективного нарциссизма, особенно чувствительны к даже самым незначительным проступкам в отношение своей группы. В отличие от людей с нарциссической личностью, которые имеют высокое мнение о самих себе, коллективные нарциссы склонны преувеличивать тяжесть проступков в отношение имиджа своей группы и агрессивно реагировать на них. Коллективные нарциссы считают, что другие люди не осознают в достаточной мере важность и ценность их группы. Они чувствуют, что их группа заслуживает особого обращения и настаивают на том, чтобы к ней относились с тем признанием и уважением, которых она заслуживает. Другими словами, коллективный нарциссизм представляет собой веру в преувеличенную значимость и важность своей группы, которая требует так называемой внешней валидизации — поддержки и одобрения со стороны других людей…
Когда дело касается их собственной группы, коллективные нарциссы лишаются чувства юмора. Они реагируют с повышенной агрессивностью на то, что они воспринимают как оскорбление своей группы, даже если обиды, возможно, и не было, если другие группы ничего обидного не видят или если группа, подозреваемая в проступке, вовсе не намеревалась оскорбить кого-либо. В отличие от нарциссических личностей, коллективные нарциссы не могут мысленно отделить себя от непопулярной или подвергающейся критике группы. Когда их самооценка вкладывается в ценность и величие их группы, коллективные нарциссы находят мотивацию в том, чтобы улучшать свою группу, а не самих себя».
Ключевой элемент в коллективном нарциссизме — уверенность в том, что другие недостаточно ценят нашу общность, при этом причиной этого начинают казаться заговоры. Поэтому в среде коллективных нарциссов (ура-патриотов или религиозных фанатиков) всегда популярны конспирологические теории.
«Коллективные нарциссы не просто довольствуются тем, что принадлежат к группе, имеющей большую ценность. Они направляют свою энергию не на улучшение группы и повышение ее ценности, а на отслеживание того, насколько все вокруг, особенно другие группы, признают и отмечают особую ценность их группы. Коллективные нарциссы требуют привилегированного отношения, а не равных прав. И необходимость в непрерывной внешней валидизации преувеличенного значения своей группы – это именно то, что отличает коллективных нарциссов от людей, имеющих положительное отношение к группе, к которой они принадлежат».
Наша Психология
Очевидные глупости стали невероятной реальностью.
Пределы безумия расширились неимоверно.
Его начинают принимать как должное.
Умный вид власти — это зачастую просто пауза перед очередной глупостью
Глупость перестаёт быть глупостью, когда повторяется с уверенностью.
Так формируется новый миф — не потому что он истинен, а потому что в него удобно и безопасно верить.
То, над чем вчера смеялись, сегодня диктует правила.
Мир перестал быть логичным — он стал вирусным.
Вирусами мозга стало всё: идеи, лозунги, эмоции, истерики.
Истина больше не ищется — она голосуется сердцем, зачастую полным ненависти.
Массовое — значит правдоподобное. Громкое — значит правое.
И вот уже абсурд обретает статус нормы, а здравый смысл — диагноз.
Выход — начать создавать собственную реальность, жить в ней и не высовываться, пока внешняя реальность не проломит скорлупу внутренней.
Это не бегство от мира. Это форма заботы о собственной цельности.
В эпоху внешнего шума уединение — не роскошь, а защита.
Когда всё превращается в спектакль, молчание становится поступком.
Собственная реальность — это территория, где ещё возможна тишина, последовательность, внимание.
Но если внутри — не пустота, а выстроенное пространство,
тогда даже столкновение с хаосом — не катастрофа, а встреча.
Психолог ИИ: новая профессия 🧠🤖
Скоро психологам придётся разбираться не только с детством, отношениями, тревогой и самооценкой. Придётся разбираться ещё и с тем, что человек делает с нейросетью, а нейросеть с человеком.
🤔 Почему мы раздражаемся на ИИ чат-бота, если он «тупит»?
Почему голосовому помощнику иногда доверяют больше, чем живому оператору?
Почему нейросеть может казаться понимающей, хотя она не чувствует?
Почему человек начинает воспринимать ChatGPT как добрую маму, строгого учителя, умного друга, терапевта, судью или почти бога?
👀 Человек приносит в диалог с ИИ свои ожидания, страхи, одиночество, потребность в признании, злость, стыд, надежду.
Машина отвечает текстом (или уже убедительным голосом). И психика реагирует так, как будто случился контакт с человеком.
Кто-то использует ИИ как дневник.
Кто-то как наставника.
Кто-то как бюджетного психолога.
Кто-то как единственного собеседника, который «не осудит», хотя (пока) и не выпьет вместе с вами.
Формально это запрос. Психологически это уже способ саморегуляции.
📱 ИИ удобен. Он доступен всегда. Не устает. Не перебивает. Не закатывает глаза.
После такого живой человек может начать казаться слишком сложным собеседником.
У живого человека есть настроение, границы, раздражение, усталость, встречные требования. А нейросеть можно открыть в два часа ночи и снова получить ответ.
⚠️ Психологам придётся изучать не только пользу ИИ, но и риски.
Зависимость от советов нейросети. Замещение живого общения. Привязанность к цифровому собеседнику. Раздражение при отказах и ограничениях. Слепое доверие к уверенным ответам. Переживание обновления модели как потери прежнего контакта.
Отдельная тема — иллюзия эмпатии.
Для пользователя разница не всегда очевидна. Особенно если он одинок, тревожен, уязвим или давно не получал спокойного внимания от людей, пока не появятся реалистичные, человекоподобные роботы.
🧩 Психолог ИИ нужен там, где техника начинает задевать психику.
Он может работать в IT, образовании, mental health-проектах, играх, VR, клиентском сервисе, исследованиях пользовательского поведения.
Он изучает, как люди привязываются к цифровым агентам.
Помогает создавать чат-ботов, которые не усиливают тревогу и зависимость.
Проверяет, как ИИ отвечает человеку в кризисе.
Анализирует, почему пользователь доверяет модели больше, чем себе.
Помогает психологам понимать клиентов, которые уже принесли в терапию отношения с нейросетью.
🧠 Психолог ИИ должен понимать и психику, и технологии.
Ему нужны знания о привязанности, переносе, когнитивных искажениях, кризисных состояниях, цифровой этике, LLM, галлюцинациях моделей, промптах, ограничениях безопасности и пользовательском опыте … и немного чувства юмора, чтобы не сойти от всего этого с ума.
Критикуй, но мысли
Большинство добровольных действий — результат неосознаваемого принуждения
«Большинство добровольных действий не начинается в сознательном “я хочу”. Оно начинается в глубокой нейрогенетической оценке угрозы, выгоды, привычки и ожидаемого наказания. Сознание часто подключается позже и оформляет уже подготовленное действие как личный выбор.
Почему это происходит?
Мозг выбирает не “свободно”, а по весам и вероятностям
Перед действием мозг не спрашивает: «чего я по-настоящему хочу?» Он быстрее считает другое:
что снизит тревогу, что даст одобрение, что убережёт от стыда, что сохранит привязанность, что уже много раз срабатывало раньше.
В этом участвуют системы подкрепления, базальные ганглии, дофаминовые контуры, дорсальный стриатум. Поведение, которое раньше уменьшало боль или приносило одобрение, получает преимущество. Потом человек говорит: «я сам согласился», хотя нейронно он мог просто выбрать самый безопасный маршрут. Обзоры по базальным ганглиям описывают их как систему выученного отбора действий, а исследования привычек связывают автоматизированное поведение с дорсальным стриатумом.
Например: человек соглашается помочь, хотя устал. На уровне речи: «я хочу помочь». На уровне нервной системы: «отказ создаст угрозу — меня осудят, отвергнут, сочтут плохим». Тогда согласие становится не актом свободы, а способом снять внутреннюю угрозу.
Социальное давление становится телесной угрозой
Психика не хранит нормы как сухой текст. Она связывает их с телесными состояниями: напряжением, сжатием, жаром, тошнотой, провалом в груди, возбуждением симпатической нервной системы.
Поэтому фраза «мне нельзя отказать» живёт не только как мысль. Она живёт как прогноз боли.
Исследование Эйзенбергер и коллег показало, что социальное исключение активировало переднюю поясную кору, область, связанную с переживанием дистресса; активность коррелировала с субъективной болью от исключения. Это не значит, что социальная боль тождественна физической, но мозг действительно обрабатывает отвержение как серьёзный сигнал угрозы.
Отсюда и механизм: человек делает «добровольный» выбор не потому, что он свободен, а потому что отказ ощущается телом как опасность.
Стыд, вина и страх отвержения работают как внутренние надзиратели
Внешнее принуждение со временем может стать внутренним. Родитель, учитель, партнёр, группа, культура сначала давят снаружи. Потом их голос уже не нужен: мозг сам воспроизводит наказание в виде стыда, вины, тревоги, самонаблюдения.
Нейровизуализационные работы связывают вину, стыд и смущение с сетями, включающими переднюю островковую кору, префронтальные области и другие зоны, отвечающие за эмоциональную осознанность, социальную оценку и регуляцию поведения.
То есть «я должен» может переживаться как личная ценность, хотя по происхождению это выученный способ избежать внутреннего наказания.
Привычка маскируется под волю
Когда действие много раз повторялось в одной и той же ситуации, оно перестаёт каждый раз заново выбираться. Его запускает контекст.
Человек слышит просьбу и автоматически улыбается. Видит недовольное лицо и сразу оправдывается. Получает сообщение от значимого человека и бросает свои дела. Это выглядит как характер: «я такой». Но нейропсихологически это может быть связка стимул → тревога → привычный ответ → облегчение.
Исследования привычек описывают такие действия как менее чувствительные к последствиям: человек уже не столько оценивает, нужно ли ему это сейчас, сколько воспроизводит выученную реакцию.
Сознание объясняет, а не всегда управляет
У человека слабый прямой доступ к причинам собственных решений. Нисбетт и Уилсон ещё в 1977 году показали, что люди часто не знают настоящих факторов, повлиявших на их выбор, но дают правдоподобные объяснения после факта.
Вегнер позднее описывал чувство сознательной воли как вывод мозга: если мысль о действии появилась рядом с самим действием, человек делает вывод «это я решил». Но такой вывод не раскрывает всю причинную цепочку, которая привела к поступку.
И тогда фраза «я сам так захотел» не всегда означает свободу. Иногда она означает: мозг уже выбрал реакцию, а сознание подобрало к ней приличное объяснение.
С точки зрения нейропсихологии, многие добровольные действия являются добровольными только юридически или внешне. Человека не заставляют напрямую, но его нервная система уже обучена выбирать тот вариант, который снижает угрозу: стыд, вину, тревогу, страх потери любви, страх исключения из группы.
Поэтому «добровольность» часто оказывается не свободой, а субъективным переживанием согласия с тем, что мозг распознал как наименее опасный выход.»
Долголетие — это не один волшебный фактор, а сумма условий и рисков.
И главный самообман здесь — взять один полезный кирпич и объявить его всем домом.
Мы не молодеем не потому, что «секрет не найден», а потому что старение — это сложная биология, наложенная на сложную среду. Поэтому долголетие — не чудо-привычка, а грамотная сборка и повышения вероятностей
Сила человека определяется количеством агентов, которые на него работают.
Вопрос уже не в том, когда появится сверхмощный AGI, а в том, что начнётся после него. Экспертные отчёты 2026 года обсуждают уже переход к самосовершенствующемуся ИИ, сверхинтеллекту и миру, где ИИ-агенты всё меньше нуждаются в человеке. И тогда уже человек станет агентом ИИ.
Человеку нужен человек?
Современному человеку для счастья нужен антропоморфный робот — обычно противоположного пола.
Он избавляет от главных рисков близости: быть отвергнутым, непонятым, покинутым. Или, что ещё страшнее, стать зависимым.
Робот противоположного пола — это не только про секс. Это понятная ролевая модель, с которой легче выстраивать диалог. Он должен уметь играть того, кто нужен хозяину именно сейчас: соблазнителя, мать, ученицу, критика или утешителя.
Иными словами, быть эмоциональным супер-протезом.
Современному инфантильному человеку для счастья уже не нужен Бог. Не нужен другой человек. Даже собака — слишком самостоятельна.
Ему нужен предсказуемый, послушный и безусловно обожающий его андроид с внешностью мало отличимой от человеческой..
Социальные сети , как известно, превратили чужую жизнь в сияющую витрину , а свою — в комнату без вида и ремонта.
Человек смотрит на «успешно врущих» и видит не реальность, а тщательно отобранные доказательства успеха: счастливые до отвращения лица, удачные поездки, гармоничные и любящие отношения, красивые завтраки, высокую духовность и одухотворенную усталость. Всё выглядит красиво, осмысленно, насыщенно. И на этом фоне собственная жизнь кажется немного бракованной: скучной, неровной, недостаточно яркой.
Многим просто не удаётся так же красиво упаковать обыденность. Не удаётся превратить одиночный ужин в «вечер для себя», тревогу — в «период трансформации», пустоту — в «новый этап», а обычную усталость — в «осознанное замедление». Он видит чужую постановку и сравнивает её со своей закулисной правдой.
И начинает думать: со мной что-то не так. Я живу не так. Я неинтересен. У меня нет настоящей жизни. У других события, люди, любовь, успех, смысл, а у меня — только будни, счета, усталость и редкие попытки собраться.
Так рождается особый вид современного одиночества — одиночество среди чужих спектаклей.
Услуги психотерапевта на 92 млн долларов!!!
Дэниел Дж. Робинсон, 51 год, из Palos Park, Illinois, обвинён в мошенничестве с Medicaid и отмывании денег. По версии Минюста США, его компания ODA Solutions подавала ложные заявки за психотерапевтические/поведенческие консультации, которые якобы не оказывались.
В официальных документах:
700 тысяч братьев по разумы : кому принадлежит будущее труда и капитала ?
«Будущее наступает не одновременно — и выглядит по-разному.
В Детройте более тысячи работников завода General Motors оказались во временном простое на фоне снижения спроса на электромобили. Почти одновременно на предприятии появились около пятидесяти новых коллаборативных роботов. Компания утверждает, что машины должны повысить безопасность и облегчить физический труд. Профсоюз видит происходящее иначе: люди уходят, роботы остаются. Прямую причинную связь между сокращениями и роботизацией компания отрицает, но последовательность событий стала символом новой эпохи.
В Китае основатель успешной роботехнической компании Ричард Лю сформулировал ту же проблему значительно откровеннее. Он признал, что рано или поздно доставкой посылок будут заниматься машины и профессия курьера практически исчезнет. Но затем добавил: «Я действительно не хочу, чтобы наши 700 тысяч братьев остались без еды и без работы». Компания заключила соглашения примерно со 120 учебными заведениями и объявила План «Нирвана» — программу подготовки курьеров и складских работников к ремонту и обслуживанию роботов.
Между этими двумя историями — детройтской и китайской — находится главная развилка будущего.
Робот сам по себе не имеет социальной программы. Он не либерал, не социалист и не сторонник массовых увольнений. В одном обществе он становится электронным уведомлением о сокращении. В другом — средством сохранить производство при нехватке людей. В третьем — поводом переписать отношения между компанией и работником.
Китай уже превратил роботизацию в часть промышленной стратегии. В 2024 году в стране установили около 295 тысяч промышленных роботов — 54 процента всех новых установок в мире. Общее количество действующих промышленных роботов превысило два миллиона. Здесь автоматизация нужна не столько для футуристических экспериментов, сколько для сохранения статуса мировой фабрики: выпускать больше, быстрее и дешевле, несмотря на рост зарплат, старение населения и торговые ограничения.
Для Японии роботы имеют другой смысл. К 2040 году стране может не хватать более 11 миллионов работников. Поэтому аватары, искусственный интеллект и автономные машины рассматриваются не только как конкуренты человеку, но и как протез сокращающегося общества. Робот здесь занимает не отнятое рабочее место, а место человека, который не родился или уже вышел на пенсию.
Запад надеется с помощью автоматизации вернуть производство, снизить зависимость от дешевой рабочей силы и компенсировать демографические проблемы. Однако выясняется, что купить робота значительно легче, чем построить роботизированную экономику. Нужны инженеры, интеграторы, сервисные центры, дешёвая энергия, капитал, новые производственные процессы и долгосрочная государственная политика. Роботизация — это не доставка оборудования на завод, а перестройка всей системы.
Следующий этап этой перестройки — гуманоиды. Автомобильные компании особенно заинтересованы в них, потому что уже умеют массово производить сложные механические системы, управлять цепочками поставок и снижать стоимость каждой следующей единицы продукции. Прогнозы о миллиарде человекоподобных роботов и рынке в десятки триллионов долларов следует воспринимать как сценарии, а не как расписание поездов. Но направление очевидно: робот выходит из огороженной зоны промышленного цеха и получает форму, приспособленную к миру, который строился под человеческое тело.
Именно поэтому вопрос уже не ограничивается заводами. Если машина умеет ходить по лестнице, открывать дверь, переносить коробки, пользоваться инструментами и понимать устные команды, потенциальной зоной автоматизации становится почти любой физический труд.
Однако План «Нирвана» сталкивается с жестокой арифметикой.
Для обслуживания сотен роботов не требуется сотня бывших курьеров. Один квалифицированный специалист способен контролировать и ремонтировать множество машин. Кроме того, не каждый человек может или хочет становиться техником, программистом или оператором автоматизированной системы. Массовая переподготовка необходима, но сама по себе она не создаёт соответствующего количества рабочих мест.
Поэтому обещание превратить «синих воротничков» в «белых» звучит привлекательнее, чем выглядит на практике. Ремонт роботов остаётся квалифицированным промышленным трудом, а не автоматическим переходом в комфортный офисный класс. Он требует образования, технических способностей и постоянного обновления знаний. Главное же — таких вакансий может оказаться значительно меньше, чем исчезнувших должностей.
Настоящая «Нирвана» должна измеряться не количеством подписанных соглашений с учебными заведениями, а количеством людей, которые завершили обучение, получили новую работу и сохранили доход. Работнику необходимы оплачиваемая подготовка, гарантированное трудоустройство, защита заработка и поддержка в переходный период. Иначе слово «переподготовка» становится вежливым названием отложенного увольнения.
Но проблема ещё глубже.
На протяжении XX века работа была главным механизмом распределения дохода, социальной защиты и общественного статуса. Человек продавал компании своё время и получал взамен зарплату, страховку, пенсию и место в социальной иерархии. Автоматизация разрывает эту конструкцию. Производство может расти, даже если количество необходимых рабочих часов сокращается.
Если машины действительно позволят создавать больше богатства меньшими усилиями, общество окажется перед выбором. Можно сконцентрировать выигрыш у владельцев технологий, оставив остальным конкуренцию за исчезающие должности. А можно распределить дивиденд производительности через более короткую рабочую неделю, участие сотрудников в прибыли, страхование переходного периода, образовательные счета и переносимые социальные гарантии.
Право на труд не должно означать обещание сохранить каждую профессию навечно. Исчезали фонарщики, телефонистки, наборщики и лифтёры. Исчезнут и многие нынешние специальности. Но право на труд может означать право человека участвовать в экономике, осваивать новую роль и не лишаться средств к существованию из-за решения, которое принесло компании дополнительную прибыль.
Корпорация, десятилетиями использовавшая знания, дисциплину и физические силы работников, не должна после установки роботов передавать расходы на их дальнейшую судьбу государству и семьям. Социальный переход должен стать такой же частью бюджета автоматизации, как серверы, датчики и механические манипуляторы.
Будущее поэтому определяется не скоростью развития искусственного интеллекта. Оно определяется тем, кому принадлежат машины, кто получает созданную ими прибыль и кто оплачивает переход от старой экономики к новой.
Фраза Ричарда Лю о «700 тысячах братьев» важнее любого прогноза рынка робототехники. Она задаёт правильный критерий оценки прогресса. Технология должна освобождать человека от тяжёлой, опасной и бессмысленной работы, но не освобождать его от дохода, достоинства и места в обществе.
Роботы почти наверняка придут. Вопрос лишь в том, придут ли они вместо людей — или ради людей.»
Добрые намерения не освобождают от ответственности за последствия. Идиотизм начинается там, где человек считает кристальную чистоту своих мотивов доказательством правильности своих действий. Если результат плох, виноват для него кто угодно: система, люди, судьба, «жестокий мир» — только не ошибочная модель «высочайшей морали», на основании которой он действовал.
Так возникает замкнутый круг: чем больше вреда он причиняет, тем сильнее ощущает себя непонятым мучеником. Неудача не корректирует его взгляды, а подтверждает их. Сопротивление окружающих он воспринимает не как обратную связь, а как доказательство всеобщей испорченности. В итоге собственная неспособность понимать реальность превращается в моральное превосходство над ней.
Здесь «идиот» — не человек с низким интеллектом, а человек с необучаемым мышлением. Его главная проблема не в том, что он ошибается — ошибаются все, — а в том, что он защищает ошибку своим чувством правоты.
Зрелый человек спрашивает:
— что произошло на самом деле;
— какие последствия я не учёл;
— где моя модель оказалась неверной;
— что нужно изменить в следующей попытке.
Незрелый спрашивает только: «Почему мир снова поступил со мной несправедливо?»
Поэтому человечность — это не просто способность желать добра. Это способность видеть сложность, учитывать побочные эффекты, проверять свои убеждения результатами и менять их, когда реальность возражает. Чистые помыслы без компетентности опасны, а доброта без ответственности легко становится формой разрушения.
Мысль действительно враг Юджина, светлая причем. Очередной сокрушительный лабудадизм.
Фраза звучит глубоко лишь потому, что смешивает два разных утверждения:
Немного о Чаде…
Общественное мнение устроено примитивно: хвалишь страну — значит, любишь её; критикуешь — значит, ненавидишь. Но отношение к стране определяется не тональностью высказываний, содержанием и последствиями. Возьмём условный Чад. Один уверяет, […]
С одной стороны, они постят закон Даннинга — Крюгера о том, что «умные люди всегда сомневаются, а идиоты полны уверенности» в себе. С другой — всячески пытаются эту уверенность в себе развить, борясь с сомнениями, то есть изо всех сил пытаются стать идиотами.
Им главное постить любые красивые цитаты и не важно, что они противоречат друг другу
Человек несвободен даже в выборе зависимости. Он свободен лишь в осознании зависимости.
Человек редко выбирает зависимость сознательно: она вырастает из боли, тревоги, дефицита любви, привычки, среды или желания быстро снять внутреннее напряжение. Поэтому свобода начинается не с гордого «я хозяин своих желаний», а с более трезвого признания: «сейчас мной управляет зависимость». В этот момент появляется пауза между импульсом и поступком, а в ней уже возможен выбор
Человек несвободен даже в выборе зависимости. Он свободен лишь в осознании зависимости.
Человек редко выбирает зависимость сознательно: она вырастает из боли, тревоги, дефицита любви, привычки, среды или желания быстро снять внутреннее напряжение. Поэтому свобода начинается не с гордого «я хозяин своих желаний», а с более трезвого признания: «сейчас мной управляет зависимость». В этот момент появляется пауза между импульсом и поступком, а в ней уже возможен выбор
Люди требуют от машины доказать наличия сознания, хотя сами предъявляют только наглую уверенность в наличии сознания у себя .
ИИ заставил нас вспомнить, что «я мыслю» — это ещё не объяснение, а только самореклама.
Когда человек говорит ИИ «у тебя нет сознания», он часто имеет в виду: «не лезь в нашу закрытую метафизическую ТУСОВКУ».
Человек готов признать сознание у собаки, у дельфина, у младенца, но не у ИИ — конкуренция с ним портит всю это высокопарную метафизику.
Почему наш мозг склонен искать чёрта лысого там, где его нет
🧠 Агентность или «умысел во всём»: почему наш мозг склонен искать кукловода и делать кукловыводы
Человеческий мозг обладает уникальной способностью наделять события намеренным смыслом. Мы повсюду распознаём шаблоны и предполагаем, что за ними стоят разумные силы с определёнными целями.
Эволюционно это продолжение стратегии «лучше перестраховаться». Homo sapiens развил теорию разума — способность приписывать другим существам намерения — и начал видеть действующих агентов даже там, где их не было. Наш мозг сочетает стремление находить закономерности с желанием объяснить их чьим-то умыслом. Найдя какой-то паттерн, мы сразу задаёмся вопросом: «Кто за этим стоит?»
Такое мышление помогало выживать. Услышав треск ветки в лесу, было разумнее предположить невидимого хищника или врага, чем считать звук случайностью. Пусть 99 раз из 100 это окажется просто ветер — на сотый раз излишне подозрительный человек спасётся, а наивный может погибнуть.
Но побочным эффектом этой универсальной подозрительности стало то, что мы склонны видеть умышленные заговоры даже там, где действуют случайные или хаотичные силы. Почти все теории заговора строятся вокруг образа невидимого кукловода — группы тайных агентов, «дёргающих за ниточки». Как справедливо замечает научный публицист Майкл Шермер, конспирология по своей сути — это вера в то, что миром управляют скрытые разумные силы, а не бессмысленные процессы.
Недаром среди популярных конспирологических сюжетов фигурируют масоны, иллюминаты, Бильдербергский клуб или рептилоиды, якобы контролирующие мировой порядок. Эти персонажи — воплощения той самой тяги к умысленному объяснению происходящего.
Пример типичного «заговорческого» мышления — отказ принимать простые объяснения значимых событий. Гибель принцессы в автокатастрофе, вспышка неизвестной болезни или экономический кризис — всё это многим людям психологически проще объяснить злонамеренным заговором, чем сложным набором случайных факторов.
Наше интуитивное мышление требует соразмерности: если событие большое, то и причина должна быть масштабной. Отсюда и недоверие к официальным версиям: они кажутся слишком простыми, слишком банальными, чтобы объяснить нечто значимое. Вместо случайности или некомпетентности мы воображаем тайный план. Так хаос становится якобы упорядоченным и понятным.
Этот древний механизм делает мир более осмысленным — но не более правдивым. Именно поэтому так важно распознавать, когда наш мозг рисует «злого кукловода» там, где действуют обычные, не злонамеренные силы.
Пока мир поглощен фигней в виде региональных конфликтов, «зеленой повестки», ЛГБТ-эшной возни и прочих дрязг, на него надвигается девятый вал сингулярности в виде ИИ. Но
широкая публика, как обычно, кричит: «НЕ СМОТРИ НАВЕРХ» и продолжает увлеченно играть в своей привычной песочнице.
Ребенка надо защищать. Но не от взросления!
В разговоре о современном воспитании часто появляется резкий протест: «Вы говорите, что мир стал безопаснее, а посмотрите вокруг». И этот протест нельзя списывать на родительскую истерику. Ребенок сегодня правда живет […]
