Next Post:
«Выше родины всегда стоит истина».
Мераб Мамардашвили
Не является ли агрессивная национальная идентичность новой формой имперского комплекса — только в меньшем масштабе, но с теми же травмами, обидами и манией исключительности?
На первый взгляд, радикальная национальная идентичность может казаться более здоровой альтернативой имперскому сознанию. Империя подавляет, растворяет различия, навязывает «большую» идентичность и требует лояльности к центру. Национальная идентичность, напротив, часто рождается как попытка вернуть себе голос, язык, культуру и право на самостоятельное существование.
Но всё становится сложнее, когда национальная идентичность превращается не в зрелое чувство самосознания, а в агрессивную компенсацию.
Между этими двумя состояниями есть опасная связь.
Радикальная национальная идентичность часто становится зеркальным ответом на имперское унижение. Вчера тебе внушали, что ты «младший», «провинциальный», «недостаточно культурный» или «исторически несамостоятельный». Сегодня ты начинаешь доказывать обратное — уже через культ собственной исключительности, обиду, подозрительность и желание реванша.
Чем сильнее подавлялась идентичность, тем более жёсткой может стать её восстановленная форма. Освобождение от империи не всегда означает освобождение от имперской логики. Часто бывшая жертва просто перенимает структуру мышления бывшего господина: теперь уже она хочет быть главной, чистой, великой и исторически правой.
В этом смысле агрессивный национализм может оказаться не преодолением имперского комплекса, а его уменьшенной копией. Вместо универсальной имперской миссии появляется национальная исключительность и желание построить свою маленькую империю подавляя другие нации. Вместо критического взгляда на прошлое — героизация всего подряд, даже преступников, лишь бы они боролись за национальное освобождение.. Вместо культурного многообразия — требование этнической или языковой однородности. Вместо зрелой идентичности — постоянная потребность во внешнем враге.
Как точно формулировал Мераб Мамардашвили, лучшие черты нации живут только тогда, когда они связаны с личностным и общечеловеческим началом. Если это начало уничтожено, «лучшие черты нации исчезнут», потому что в подлинной духовности «выше родины всегда стоит истина».
Оба комплекса разрушительны, хотя проявляются по-разному.
Имперскость порождает манию величия, оправдание насилия и инфантильную неспособность признать чужую субъектность: «мы всех спасали», «мы несли культуру», «нас должны благодарить». Агрессивная национальная идентичность, в свою очередь, может выродиться в этноцентризм, историческую паранойю и культ вечной жертвы: «нас всегда хотели уничтожить», «все против нас», «только мы знаем правду о себе».
Психологически и то и другое указывает на незрелую коллективную самость. Одна сторона не может отказаться от роли мессии и хозяина. Другая — от роли униженной жертвы, которая теперь хочет компенсации через превосходство.
Зрелая идентичность начинается там, где культура способна признать свои травмы, но не делать из них вечное оправдание агрессии. Где можно помнить преступления прошлого, но не превращать память в культ мести потомкам. Где можно защищать язык, культуру и государственность, не объявляя других врагами или людьми второго сорта.
«Нация, которая выбирает ложь ради своего величия, теряет даже свое национальное лицо».Мамардашвили.
Поэтому вопрос не в том, что «лучше» — национальная идентичность или имперское сознание. Вопрос в том, стала ли идентичность зрелой. Если она строится на обиде, исключительности и потребности доминировать, то она лишь воспроизводит ту же самую имперскую психологию, только в другой форме и в меньшем масштабе.
1
1