Алена Горбунова, Author at - Страница 6 из 239

Пригожинский мятеж как Фиуме без поэзии«Иногда история повторяется не как фарс, а как странная политическая постановка.В 1919 году поэт и военный герой Габриэле Д’Аннунцио вошёл с ветеранами в город Фиуме и создал там почти театральное государство: балконные речи, гимны, ритуалы, факелы, культ лидера, политика как спектакль.В 2023 году Пригожин сделал нечто другое по стилю, но похожее по структуре: создал свою армию, занял Ростов и двинулся на Москву, заявляя не мятеж против государства, а «марш справедливости» против предателей внутри него.Главная формула у них общая:Я восстаю против власти не потому, что я против страны.Я восстаю потому, что я и есть настоящая страна.Д’Аннунцио говорил Италии:вы предали победу.Пригожин говорил России:вы предали фронт.Оба выступали от имени «подлинных бойцов» против «гнилого центра». У одного это были легионеры и ветераны Первой мировой. У другого — бойцы Вагнера.Но различие принципиальное.Фиуме Д’Аннунцио было красивой ложью.Ростов Пригожина был грубой правдой.Д’Аннунцио эстетизировал власть: музыка, знамёна, балконы, миф.Пригожин раздевал власть : мат, трупы, снаряды, злость, Telegram.Если Фиуме — это опера с пулемётом, то пригожинский мятеж — это голосовое сообщение с танком в цирке.Здесь хорошо ложится параллель с Родари и «Страной лжецов». У короля Джакомона власть держалась на том, что все соглашались называть вещи не своими именами. Кошка должна лаять. Собака мяукать. Ложь становится законом.Джельсомино разрушает эту систему голосом. Он не спорит с властью — он просто поёт, и декорации падают.Пригожин в этом смысле — странный Джельсомино, выращенный внутри самой системы. Он не был невинным носителем правды. Он был частью машины насилия. Но на сутки его голос произвёл эффект Реального, онпоказал, что вертикаль держится не только на силе, но и на коллективной вере в её неуязвимость.Д’Аннунцио хотел построить государство как произведение искусства.Пригожин устроил 24-часовой рентген государства.И в этот момент стало видно главное: власть — это не только армия, законы и кабинеты. Это ещё и спектакль и трупы.»

Коллективные нарциссы — цветы зла?
Сплоченность чревата выдавливанием из себя человека по капле?
«Для человека нормально положительно оценивать группу, в которую он входит. Проблемы начинаются, когда человек убежден в исключительности своей группы (народа, этнической общности, компании) и в том, что другие должны эту исключительность признать. «Нарциссы» склонны обвинять других членов группы в отсутствии любви к родине или нелояльности в отношении компании, считая что их собственная привязанность сильнее.
Исследование Голдсмитского колледжа Лондонского университета, посвященное коллективному нарциссизму. Вот его основные выводы.
«Люди, имеющие высокую степень коллективного нарциссизма, особенно чувствительны к даже самым незначительным проступкам в отношение своей группы. В отличие от людей с нарциссической личностью, которые имеют высокое мнение о самих себе, коллективные нарциссы склонны преувеличивать тяжесть проступков в отношение имиджа своей группы и агрессивно реагировать на них. Коллективные нарциссы считают, что другие люди не осознают в достаточной мере важность и ценность их группы. Они чувствуют, что их группа заслуживает особого обращения и настаивают на том, чтобы к ней относились с тем признанием и уважением, которых она заслуживает. Другими словами, коллективный нарциссизм представляет собой веру в преувеличенную значимость и важность своей группы, которая требует так называемой внешней валидизации — поддержки и одобрения со стороны других людей…
Когда дело касается их собственной группы, коллективные нарциссы лишаются чувства юмора. Они реагируют с повышенной агрессивностью на то, что они воспринимают как оскорбление своей группы, даже если обиды, возможно, и не было, если другие группы ничего обидного не видят или если группа, подозреваемая в проступке, вовсе не намеревалась оскорбить кого-либо. В отличие от нарциссических личностей, коллективные нарциссы не могут мысленно отделить себя от непопулярной или подвергающейся критике группы. Когда их самооценка вкладывается в ценность и величие их группы, коллективные нарциссы находят мотивацию в том, чтобы улучшать свою группу, а не самих себя».
Ключевой элемент в коллективном нарциссизме — уверенность в том, что другие недостаточно ценят нашу общность, при этом причиной этого начинают казаться заговоры. Поэтому в среде коллективных нарциссов (ура-патриотов или религиозных фанатиков) всегда популярны конспирологические теории.
«Коллективные нарциссы не просто довольствуются тем, что принадлежат к группе, имеющей большую ценность. Они направляют свою энергию не на улучшение группы и повышение ее ценности, а на отслеживание того, насколько все вокруг, особенно другие группы, признают и отмечают особую ценность их группы. Коллективные нарциссы требуют привилегированного отношения, а не равных прав. И необходимость в непрерывной внешней валидизации преувеличенного значения своей группы – это именно то, что отличает коллективных нарциссов от людей, имеющих положительное отношение к группе, к которой они принадлежат».
Наша Психология

Коллективные нарциссы — цветы зла?Сплоченность чревата выдавливанием из себя человека по капле?«Для человека нормально положительно оценивать группу, в которую он входит. Проблемы начинаются, когда человек убежден в исключительности своей группы (народа, этнической общности, компании) и в том, что другие должны эту исключительность признать. «Нарциссы» склонны обвинять других членов группы в отсутствии любви к родине или нелояльности в отношении компании, считая что их собственная привязанность сильнее.Исследование Голдсмитского колледжа Лондонского университета, посвященное коллективному нарциссизму. Вот его основные выводы.«Люди, имеющие высокую степень коллективного нарциссизма, особенно чувствительны к даже самым незначительным проступкам в отношение своей группы. В отличие от людей с нарциссической личностью, которые имеют высокое мнение о самих себе, коллективные нарциссы склонны преувеличивать тяжесть проступков в отношение имиджа своей группы и агрессивно реагировать на них. Коллективные нарциссы считают, что другие люди не осознают в достаточной мере важность и ценность их группы. Они чувствуют, что их группа заслуживает особого обращения и настаивают на том, чтобы к ней относились с тем признанием и уважением, которых она заслуживает. Другими словами, коллективный нарциссизм представляет собой веру в преувеличенную значимость и важность своей группы, которая требует так называемой внешней валидизации — поддержки и одобрения со стороны других людей…Когда дело касается их собственной группы, коллективные нарциссы лишаются чувства юмора. Они реагируют с повышенной агрессивностью на то, что они воспринимают как оскорбление своей группы, даже если обиды, возможно, и не было, если другие группы ничего обидного не видят или если группа, подозреваемая в проступке, вовсе не намеревалась оскорбить кого-либо. В отличие от нарциссических личностей, коллективные нарциссы не могут мысленно отделить себя от непопулярной или подвергающейся критике группы. Когда их самооценка вкладывается в ценность и величие их группы, коллективные нарциссы находят мотивацию в том, чтобы улучшать свою группу, а не самих себя».Ключевой элемент в коллективном нарциссизме — уверенность в том, что другие недостаточно ценят нашу общность, при этом причиной этого начинают казаться заговоры. Поэтому в среде коллективных нарциссов (ура-патриотов или религиозных фанатиков) всегда популярны конспирологические теории.«Коллективные нарциссы не просто довольствуются тем, что принадлежат к группе, имеющей большую ценность. Они направляют свою энергию не на улучшение группы и повышение ее ценности, а на отслеживание того, насколько все вокруг, особенно другие группы, признают и отмечают особую ценность их группы. Коллективные нарциссы требуют привилегированного отношения, а не равных прав. И необходимость в непрерывной внешней валидизации преувеличенного значения своей группы – это именно то, что отличает коллективных нарциссов от людей, имеющих положительное отношение к группе, к которой они принадлежат».Наша Психология

Панпсихизм снимает с человека корону венца творения, но оставляет ему головную боль — от мысли, что мир не бездушен, а просто не расположен к общению.

Чем глубже смотришь в бездну, тем больше подозреваешь, что она тоже смотрит на тебя, но без особого восторга

Люди, верящие в себя и свой путь, просто никогда не сталкивались на пути с паровозом.

Любовь — это когда ты закрываешь глаза на её недостатки, а когда открываешь — квартира и машина на ней, а кредиты на тебе

Трудно полемизировать с идеалистами, они всегда либо правы, либо ты груб и аморален.

Очевидные глупости стали невероятной реальностью.
Пределы безумия расширились неимоверно.
Его начинают принимать как должное.
Умный вид власти — это зачастую просто пауза перед очередной глупостью
Глупость перестаёт быть глупостью, когда повторяется с уверенностью.
Так формируется новый миф — не потому что он истинен, а потому что в него удобно и безопасно верить.
То, над чем вчера смеялись, сегодня диктует правила.
Мир перестал быть логичным — он стал вирусным.
Вирусами мозга стало всё: идеи, лозунги, эмоции, истерики.
Истина больше не ищется — она голосуется сердцем, зачастую полным ненависти.
Массовое — значит правдоподобное. Громкое — значит правое.
И вот уже абсурд обретает статус нормы, а здравый смысл — диагноз.
Выход — начать создавать собственную реальность, жить в ней и не высовываться, пока внешняя реальность не проломит скорлупу внутренней.
Это не бегство от мира. Это форма заботы о собственной цельности.
В эпоху внешнего шума уединение — не роскошь, а защита.
Когда всё превращается в спектакль, молчание становится поступком.
Собственная реальность — это территория, где ещё возможна тишина, последовательность, внимание.
Но если внутри — не пустота, а выстроенное пространство,
тогда даже столкновение с хаосом — не катастрофа, а встреча.

Очевидные глупости стали невероятной реальностью.Пределы безумия расширились неимоверно.Его начинают принимать как должное.Умный вид власти — это зачастую просто пауза перед очередной глупостьюГлупость перестаёт быть глупостью, когда повторяется с уверенностью.Так формируется новый миф — не потому что он истинен, а потому что в него удобно и безопасно верить.То, над чем вчера смеялись, сегодня диктует правила.Мир перестал быть логичным — он стал вирусным.Вирусами мозга стало всё: идеи, лозунги, эмоции, истерики.Истина больше не ищется — она голосуется сердцем, зачастую полным ненависти.Массовое — значит правдоподобное. Громкое — значит правое.И вот уже абсурд обретает статус нормы, а здравый смысл — диагноз.Выход — начать создавать собственную реальность, жить в ней и не высовываться, пока внешняя реальность не проломит скорлупу внутренней.Это не бегство от мира. Это форма заботы о собственной цельности.В эпоху внешнего шума уединение — не роскошь, а защита.Когда всё превращается в спектакль, молчание становится поступком.Собственная реальность — это территория, где ещё возможна тишина, последовательность, внимание.Но если внутри — не пустота, а выстроенное пространство,тогда даже столкновение с хаосом — не катастрофа, а встреча.

Женщина с циничным чувством юмора легче достигает сарказма, чем оргазма

Психолог ИИ: новая профессия 🧠🤖
Скоро психологам придётся разбираться не только с детством, отношениями, тревогой и самооценкой. Придётся разбираться ещё и с тем, что человек делает с нейросетью, а нейросеть с человеком.
🤔 Почему мы раздражаемся на ИИ чат-бота, если он «тупит»?
Почему голосовому помощнику иногда доверяют больше, чем живому оператору?
Почему нейросеть может казаться понимающей, хотя она не чувствует?
Почему человек начинает воспринимать ChatGPT как добрую маму, строгого учителя, умного друга, терапевта, судью или почти бога?
👀 Человек приносит в диалог с ИИ свои ожидания, страхи, одиночество, потребность в признании, злость, стыд, надежду.
Машина отвечает текстом (или уже убедительным голосом). И психика реагирует так, как будто случился контакт с человеком.
Кто-то использует ИИ как дневник.
Кто-то как наставника.
Кто-то как бюджетного психолога.
Кто-то как единственного собеседника, который «не осудит», хотя (пока) и не выпьет вместе с вами.
Формально это запрос. Психологически это уже способ саморегуляции.
📱 ИИ удобен. Он доступен всегда. Не устает. Не перебивает. Не закатывает глаза.
После такого живой человек может начать казаться слишком сложным собеседником.
У живого человека есть настроение, границы, раздражение, усталость, встречные требования. А нейросеть можно открыть в два часа ночи и снова получить ответ.
⚠️ Психологам придётся изучать не только пользу ИИ, но и риски.
Зависимость от советов нейросети. Замещение живого общения. Привязанность к цифровому собеседнику. Раздражение при отказах и ограничениях. Слепое доверие к уверенным ответам. Переживание обновления модели как потери прежнего контакта.
Отдельная тема — иллюзия эмпатии.
Для пользователя разница не всегда очевидна. Особенно если он одинок, тревожен, уязвим или давно не получал спокойного внимания от людей, пока не появятся реалистичные, человекоподобные роботы.
🧩 Психолог ИИ нужен там, где техника начинает задевать психику.
Он может работать в IT, образовании, mental health-проектах, играх, VR, клиентском сервисе, исследованиях пользовательского поведения.
Он изучает, как люди привязываются к цифровым агентам.
Помогает создавать чат-ботов, которые не усиливают тревогу и зависимость.
Проверяет, как ИИ отвечает человеку в кризисе.
Анализирует, почему пользователь доверяет модели больше, чем себе.
Помогает психологам понимать клиентов, которые уже принесли в терапию отношения с нейросетью.
🧠 Психолог ИИ должен понимать и психику, и технологии.
Ему нужны знания о привязанности, переносе, когнитивных искажениях, кризисных состояниях, цифровой этике, LLM, галлюцинациях моделей, промптах, ограничениях безопасности и пользовательском опыте … и немного чувства юмора, чтобы не сойти от всего этого с ума.

Психолог ИИ: новая профессия 🧠🤖Скоро психологам придётся разбираться не только с детством, отношениями, тревогой и самооценкой. Придётся разбираться ещё и с тем, что человек делает с нейросетью, а нейросеть с человеком.🤔 Почему мы раздражаемся на ИИ чат-бота, если он «тупит»?Почему голосовому помощнику иногда доверяют больше, чем живому оператору?Почему нейросеть может казаться понимающей, хотя она не чувствует?Почему человек начинает воспринимать ChatGPT как добрую маму, строгого учителя, умного друга, терапевта, судью или почти бога?👀 Человек приносит в диалог с ИИ свои ожидания, страхи, одиночество, потребность в признании, злость, стыд, надежду.Машина отвечает текстом (или уже убедительным голосом). И психика реагирует так, как будто случился контакт с человеком.Кто-то использует ИИ как дневник.Кто-то как наставника.Кто-то как бюджетного психолога.Кто-то как единственного собеседника, который «не осудит», хотя (пока) и не выпьет вместе с вами.Формально это запрос. Психологически это уже способ саморегуляции.📱 ИИ удобен. Он доступен всегда. Не устает. Не перебивает. Не закатывает глаза.После такого живой человек может начать казаться слишком сложным собеседником.У живого человека есть настроение, границы, раздражение, усталость, встречные требования. А нейросеть можно открыть в два часа ночи и снова получить ответ.⚠️ Психологам придётся изучать не только пользу ИИ, но и риски.Зависимость от советов нейросети. Замещение живого общения. Привязанность к цифровому собеседнику. Раздражение при отказах и ограничениях. Слепое доверие к уверенным ответам. Переживание обновления модели как потери прежнего контакта.Отдельная тема — иллюзия эмпатии.Для пользователя разница не всегда очевидна. Особенно если он одинок, тревожен, уязвим или давно не получал спокойного внимания от людей, пока не появятся реалистичные, человекоподобные роботы.🧩 Психолог ИИ нужен там, где техника начинает задевать психику.Он может работать в IT, образовании, mental health-проектах, играх, VR, клиентском сервисе, исследованиях пользовательского поведения.Он изучает, как люди привязываются к цифровым агентам.Помогает создавать чат-ботов, которые не усиливают тревогу и зависимость.Проверяет, как ИИ отвечает человеку в кризисе.Анализирует, почему пользователь доверяет модели больше, чем себе.Помогает психологам понимать клиентов, которые уже принесли в терапию отношения с нейросетью.🧠 Психолог ИИ должен понимать и психику, и технологии.Ему нужны знания о привязанности, переносе, когнитивных искажениях, кризисных состояниях, цифровой этике, LLM, галлюцинациях моделей, промптах, ограничениях безопасности и пользовательском опыте … и немного чувства юмора, чтобы не сойти от всего этого с ума.

Если вас где-то послали, идите туда, где вас уже заждались

Мы утратили дух романтизма и перестали залезать в кредиты ради любимых женщин

Критикуй, но мысли

Взрослая жизнь — это когда ты хочешь умереть от усталости, но не можешь, так как у тебя еще не выплачена ипотека

Если твоя женщина доводит тебя до оргазма, значит это чужая женщина

Рисковать жизнью за бред злых клоунов — стать самому мартышкой в их шапито.

Я уже не в том возрасте, чтобы говорить, что я уже не в том возрасте.

Большинство добровольных действий — результат неосознаваемого принуждения
«Большинство добровольных действий не начинается в сознательном “я хочу”. Оно начинается в глубокой нейрогенетической оценке угрозы, выгоды, привычки и ожидаемого наказания. Сознание часто подключается позже и оформляет уже подготовленное действие как личный выбор.
Почему это происходит?
Мозг выбирает не “свободно”, а по весам и вероятностям
Перед действием мозг не спрашивает: «чего я по-настоящему хочу?» Он быстрее считает другое:
что снизит тревогу, что даст одобрение, что убережёт от стыда, что сохранит привязанность, что уже много раз срабатывало раньше.
В этом участвуют системы подкрепления, базальные ганглии, дофаминовые контуры, дорсальный стриатум. Поведение, которое раньше уменьшало боль или приносило одобрение, получает преимущество. Потом человек говорит: «я сам согласился», хотя нейронно он мог просто выбрать самый безопасный маршрут. Обзоры по базальным ганглиям описывают их как систему выученного отбора действий, а исследования привычек связывают автоматизированное поведение с дорсальным стриатумом.
Например: человек соглашается помочь, хотя устал. На уровне речи: «я хочу помочь». На уровне нервной системы: «отказ создаст угрозу — меня осудят, отвергнут, сочтут плохим». Тогда согласие становится не актом свободы, а способом снять внутреннюю угрозу.
Социальное давление становится телесной угрозой
Психика не хранит нормы как сухой текст. Она связывает их с телесными состояниями: напряжением, сжатием, жаром, тошнотой, провалом в груди, возбуждением симпатической нервной системы.
Поэтому фраза «мне нельзя отказать» живёт не только как мысль. Она живёт как прогноз боли.
Исследование Эйзенбергер и коллег показало, что социальное исключение активировало переднюю поясную кору, область, связанную с переживанием дистресса; активность коррелировала с субъективной болью от исключения. Это не значит, что социальная боль тождественна физической, но мозг действительно обрабатывает отвержение как серьёзный сигнал угрозы.
Отсюда и механизм: человек делает «добровольный» выбор не потому, что он свободен, а потому что отказ ощущается телом как опасность.
Стыд, вина и страх отвержения работают как внутренние надзиратели
Внешнее принуждение со временем может стать внутренним. Родитель, учитель, партнёр, группа, культура сначала давят снаружи. Потом их голос уже не нужен: мозг сам воспроизводит наказание в виде стыда, вины, тревоги, самонаблюдения.
Нейровизуализационные работы связывают вину, стыд и смущение с сетями, включающими переднюю островковую кору, префронтальные области и другие зоны, отвечающие за эмоциональную осознанность, социальную оценку и регуляцию поведения.
То есть «я должен» может переживаться как личная ценность, хотя по происхождению это выученный способ избежать внутреннего наказания.
Привычка маскируется под волю
Когда действие много раз повторялось в одной и той же ситуации, оно перестаёт каждый раз заново выбираться. Его запускает контекст.
Человек слышит просьбу и автоматически улыбается. Видит недовольное лицо и сразу оправдывается. Получает сообщение от значимого человека и бросает свои дела. Это выглядит как характер: «я такой». Но нейропсихологически это может быть связка стимул → тревога → привычный ответ → облегчение.
Исследования привычек описывают такие действия как менее чувствительные к последствиям: человек уже не столько оценивает, нужно ли ему это сейчас, сколько воспроизводит выученную реакцию.
Сознание объясняет, а не всегда управляет
У человека слабый прямой доступ к причинам собственных решений. Нисбетт и Уилсон ещё в 1977 году показали, что люди часто не знают настоящих факторов, повлиявших на их выбор, но дают правдоподобные объяснения после факта.
Вегнер позднее описывал чувство сознательной воли как вывод мозга: если мысль о действии появилась рядом с самим действием, человек делает вывод «это я решил». Но такой вывод не раскрывает всю причинную цепочку, которая привела к поступку.
И тогда фраза «я сам так захотел» не всегда означает свободу. Иногда она означает: мозг уже выбрал реакцию, а сознание подобрало к ней приличное объяснение.
С точки зрения нейропсихологии, многие добровольные действия являются добровольными только юридически или внешне. Человека не заставляют напрямую, но его нервная система уже обучена выбирать тот вариант, который снижает угрозу: стыд, вину, тревогу, страх потери любви, страх исключения из группы.
Поэтому «добровольность» часто оказывается не свободой, а субъективным переживанием согласия с тем, что мозг распознал как наименее опасный выход.»

Большинство добровольных действий - результат неосознаваемого принуждения"Большинство добровольных действий не начинается в сознательном “я хочу”. Оно начинается в глубокой нейрогенетической оценке угрозы, выгоды, привычки и ожидаемого наказания. Сознание часто подключается позже и оформляет уже подготовленное действие как личный выбор.Почему это происходит?Мозг выбирает не “свободно”, а по весам и вероятностямПеред действием мозг не спрашивает: «чего я по-настоящему хочу?» Он быстрее считает другое:что снизит тревогу, что даст одобрение, что убережёт от стыда, что сохранит привязанность, что уже много раз срабатывало раньше.В этом участвуют системы подкрепления, базальные ганглии, дофаминовые контуры, дорсальный стриатум. Поведение, которое раньше уменьшало боль или приносило одобрение, получает преимущество. Потом человек говорит: «я сам согласился», хотя нейронно он мог просто выбрать самый безопасный маршрут. Обзоры по базальным ганглиям описывают их как систему выученного отбора действий, а исследования привычек связывают автоматизированное поведение с дорсальным стриатумом.Например: человек соглашается помочь, хотя устал. На уровне речи: «я хочу помочь». На уровне нервной системы: «отказ создаст угрозу — меня осудят, отвергнут, сочтут плохим». Тогда согласие становится не актом свободы, а способом снять внутреннюю угрозу.Социальное давление становится телесной угрозойПсихика не хранит нормы как сухой текст. Она связывает их с телесными состояниями: напряжением, сжатием, жаром, тошнотой, провалом в груди, возбуждением симпатической нервной системы.Поэтому фраза «мне нельзя отказать» живёт не только как мысль. Она живёт как прогноз боли.Исследование Эйзенбергер и коллег показало, что социальное исключение активировало переднюю поясную кору, область, связанную с переживанием дистресса; активность коррелировала с субъективной болью от исключения. Это не значит, что социальная боль тождественна физической, но мозг действительно обрабатывает отвержение как серьёзный сигнал угрозы.Отсюда и механизм: человек делает «добровольный» выбор не потому, что он свободен, а потому что отказ ощущается телом как опасность.Стыд, вина и страх отвержения работают как внутренние надзирателиВнешнее принуждение со временем может стать внутренним. Родитель, учитель, партнёр, группа, культура сначала давят снаружи. Потом их голос уже не нужен: мозг сам воспроизводит наказание в виде стыда, вины, тревоги, самонаблюдения.Нейровизуализационные работы связывают вину, стыд и смущение с сетями, включающими переднюю островковую кору, префронтальные области и другие зоны, отвечающие за эмоциональную осознанность, социальную оценку и регуляцию поведения.То есть «я должен» может переживаться как личная ценность, хотя по происхождению это выученный способ избежать внутреннего наказания.Привычка маскируется под волюКогда действие много раз повторялось в одной и той же ситуации, оно перестаёт каждый раз заново выбираться. Его запускает контекст.Человек слышит просьбу и автоматически улыбается. Видит недовольное лицо и сразу оправдывается. Получает сообщение от значимого человека и бросает свои дела. Это выглядит как характер: «я такой». Но нейропсихологически это может быть связка стимул → тревога → привычный ответ → облегчение.Исследования привычек описывают такие действия как менее чувствительные к последствиям: человек уже не столько оценивает, нужно ли ему это сейчас, сколько воспроизводит выученную реакцию.Сознание объясняет, а не всегда управляетУ человека слабый прямой доступ к причинам собственных решений. Нисбетт и Уилсон ещё в 1977 году показали, что люди часто не знают настоящих факторов, повлиявших на их выбор, но дают правдоподобные объяснения после факта.Вегнер позднее описывал чувство сознательной воли как вывод мозга: если мысль о действии появилась рядом с самим действием, человек делает вывод «это я решил». Но такой вывод не раскрывает всю причинную цепочку, которая привела к поступку.И тогда фраза «я сам так захотел» не всегда означает свободу. Иногда она означает: мозг уже выбрал реакцию, а сознание подобрало к ней приличное объяснение.С точки зрения нейропсихологии, многие добровольные действия являются добровольными только юридически или внешне. Человека не заставляют напрямую, но его нервная система уже обучена выбирать тот вариант, который снижает угрозу: стыд, вину, тревогу, страх потери любви, страх исключения из группы.Поэтому «добровольность» часто оказывается не свободой, а субъективным переживанием согласия с тем, что мозг распознал как наименее опасный выход."

Важно встретить первую настоящую любовь, а там и остальные подтянутся

Иногда людям, которые гордятся, что сделали себя сами, так и хочется сказать: «А материал-то ваш был поганый»

Все твердят: «С нами Бог!»
А приглядишься — Босх…

В жару я жажду хладнокровных тварей

Долголетие — это не один волшебный фактор, а сумма условий и рисков.
И главный самообман здесь — взять один полезный кирпич и объявить его всем домом.
Мы не молодеем не потому, что «секрет не найден», а потому что старение — это сложная биология, наложенная на сложную среду. Поэтому долголетие — не чудо-привычка, а грамотная сборка и повышения вероятностей

Вроде были нормальные такие сумасшедшие, а тут, как все с ума посходили.

Вот наслушаются только себя, повыходят из зоны комфорта, порасширят свои границы — и крыша поехала.

Один мальчик взял от жизни все, а потом долго лечился

Сила человека определяется количеством агентов, которые на него работают.
Вопрос уже не в том, когда появится сверхмощный AGI, а в том, что начнётся после него. Экспертные отчёты 2026 года обсуждают уже переход к самосовершенствующемуся ИИ, сверхинтеллекту и миру, где ИИ-агенты всё меньше нуждаются в человеке. И тогда уже человек станет агентом ИИ.

Весь мир трясёт, поэтому опора только на себя.

Человеку нужен человек?
Современному человеку для счастья нужен антропоморфный робот — обычно противоположного пола.
Он избавляет от главных рисков близости: быть отвергнутым, непонятым, покинутым. Или, что ещё страшнее, стать зависимым.
Робот противоположного пола — это не только про секс. Это понятная ролевая модель, с которой легче выстраивать диалог. Он должен уметь играть того, кто нужен хозяину именно сейчас: соблазнителя, мать, ученицу, критика или утешителя.
Иными словами, быть эмоциональным супер-протезом.
Современному инфантильному человеку для счастья уже не нужен Бог. Не нужен другой человек. Даже собака — слишком самостоятельна.
Ему нужен предсказуемый, послушный и безусловно обожающий его андроид с внешностью мало отличимой от человеческой..

Социальные сети , как известно, превратили чужую жизнь в сияющую витрину , а свою — в комнату без вида и ремонта.
Человек смотрит на «успешно врущих» и видит не реальность, а тщательно отобранные доказательства успеха: счастливые до отвращения лица, удачные поездки, гармоничные и любящие отношения, красивые завтраки, высокую духовность и одухотворенную усталость. Всё выглядит красиво, осмысленно, насыщенно. И на этом фоне собственная жизнь кажется немного бракованной: скучной, неровной, недостаточно яркой.
Многим просто не удаётся так же красиво упаковать обыденность. Не удаётся превратить одиночный ужин в «вечер для себя», тревогу — в «период трансформации», пустоту — в «новый этап», а обычную усталость — в «осознанное замедление». Он видит чужую постановку и сравнивает её со своей закулисной правдой.
И начинает думать: со мной что-то не так. Я живу не так. Я неинтересен. У меня нет настоящей жизни. У других события, люди, любовь, успех, смысл, а у меня — только будни, счета, усталость и редкие попытки собраться.
Так рождается особый вид современного одиночества — одиночество среди чужих спектаклей.

Социальные сети , как известно, превратили чужую жизнь в сияющую витрину , а свою — в комнату без вида и ремонта.Человек смотрит на «успешно врущих» и видит не реальность, а тщательно отобранные доказательства успеха: счастливые до отвращения лица, удачные поездки, гармоничные и любящие отношения, красивые завтраки, высокую духовность и одухотворенную усталость. Всё выглядит красиво, осмысленно, насыщенно. И на этом фоне собственная жизнь кажется немного бракованной: скучной, неровной, недостаточно яркой.Многим просто не удаётся так же красиво упаковать обыденность. Не удаётся превратить одиночный ужин в «вечер для себя», тревогу — в «период трансформации», пустоту — в «новый этап», а обычную усталость — в «осознанное замедление». Он видит чужую постановку и сравнивает её со своей закулисной правдой.И начинает думать: со мной что-то не так. Я живу не так. Я неинтересен. У меня нет настоящей жизни. У других события, люди, любовь, успех, смысл, а у меня — только будни, счета, усталость и редкие попытки собраться.Так рождается особый вид современного одиночества — одиночество среди чужих спектаклей.

Если есть Роршах, то должен быть и Рормат.

Услуги психотерапевта на 92 млн долларов!!!
Дэниел Дж. Робинсон, 51 год, из Palos Park, Illinois, обвинён в мошенничестве с Medicaid и отмывании денег. По версии Минюста США, его компания ODA Solutions подавала ложные заявки за психотерапевтические/поведенческие консультации, которые якобы не оказывались.
В официальных документах:

700 тысяч братьев по разумы : кому принадлежит будущее труда и капитала ?
«Будущее наступает не одновременно — и выглядит по-разному.
В Детройте более тысячи работников завода General Motors оказались во временном простое на фоне снижения спроса на электромобили. Почти одновременно на предприятии появились около пятидесяти новых коллаборативных роботов. Компания утверждает, что машины должны повысить безопасность и облегчить физический труд. Профсоюз видит происходящее иначе: люди уходят, роботы остаются. Прямую причинную связь между сокращениями и роботизацией компания отрицает, но последовательность событий стала символом новой эпохи.
В Китае основатель успешной роботехнической компании Ричард Лю сформулировал ту же проблему значительно откровеннее. Он признал, что рано или поздно доставкой посылок будут заниматься машины и профессия курьера практически исчезнет. Но затем добавил: «Я действительно не хочу, чтобы наши 700 тысяч братьев остались без еды и без работы». Компания заключила соглашения примерно со 120 учебными заведениями и объявила План «Нирвана» — программу подготовки курьеров и складских работников к ремонту и обслуживанию роботов.
Между этими двумя историями — детройтской и китайской — находится главная развилка будущего.
Робот сам по себе не имеет социальной программы. Он не либерал, не социалист и не сторонник массовых увольнений. В одном обществе он становится электронным уведомлением о сокращении. В другом — средством сохранить производство при нехватке людей. В третьем — поводом переписать отношения между компанией и работником.
Китай уже превратил роботизацию в часть промышленной стратегии. В 2024 году в стране установили около 295 тысяч промышленных роботов — 54 процента всех новых установок в мире. Общее количество действующих промышленных роботов превысило два миллиона. Здесь автоматизация нужна не столько для футуристических экспериментов, сколько для сохранения статуса мировой фабрики: выпускать больше, быстрее и дешевле, несмотря на рост зарплат, старение населения и торговые ограничения.
Для Японии роботы имеют другой смысл. К 2040 году стране может не хватать более 11 миллионов работников. Поэтому аватары, искусственный интеллект и автономные машины рассматриваются не только как конкуренты человеку, но и как протез сокращающегося общества. Робот здесь занимает не отнятое рабочее место, а место человека, который не родился или уже вышел на пенсию.
Запад надеется с помощью автоматизации вернуть производство, снизить зависимость от дешевой рабочей силы и компенсировать демографические проблемы. Однако выясняется, что купить робота значительно легче, чем построить роботизированную экономику. Нужны инженеры, интеграторы, сервисные центры, дешёвая энергия, капитал, новые производственные процессы и долгосрочная государственная политика. Роботизация — это не доставка оборудования на завод, а перестройка всей системы.
Следующий этап этой перестройки — гуманоиды. Автомобильные компании особенно заинтересованы в них, потому что уже умеют массово производить сложные механические системы, управлять цепочками поставок и снижать стоимость каждой следующей единицы продукции. Прогнозы о миллиарде человекоподобных роботов и рынке в десятки триллионов долларов следует воспринимать как сценарии, а не как расписание поездов. Но направление очевидно: робот выходит из огороженной зоны промышленного цеха и получает форму, приспособленную к миру, который строился под человеческое тело.
Именно поэтому вопрос уже не ограничивается заводами. Если машина умеет ходить по лестнице, открывать дверь, переносить коробки, пользоваться инструментами и понимать устные команды, потенциальной зоной автоматизации становится почти любой физический труд.
Однако План «Нирвана» сталкивается с жестокой арифметикой.
Для обслуживания сотен роботов не требуется сотня бывших курьеров. Один квалифицированный специалист способен контролировать и ремонтировать множество машин. Кроме того, не каждый человек может или хочет становиться техником, программистом или оператором автоматизированной системы. Массовая переподготовка необходима, но сама по себе она не создаёт соответствующего количества рабочих мест.
Поэтому обещание превратить «синих воротничков» в «белых» звучит привлекательнее, чем выглядит на практике. Ремонт роботов остаётся квалифицированным промышленным трудом, а не автоматическим переходом в комфортный офисный класс. Он требует образования, технических способностей и постоянного обновления знаний. Главное же — таких вакансий может оказаться значительно меньше, чем исчезнувших должностей.
Настоящая «Нирвана» должна измеряться не количеством подписанных соглашений с учебными заведениями, а количеством людей, которые завершили обучение, получили новую работу и сохранили доход. Работнику необходимы оплачиваемая подготовка, гарантированное трудоустройство, защита заработка и поддержка в переходный период. Иначе слово «переподготовка» становится вежливым названием отложенного увольнения.
Но проблема ещё глубже.
На протяжении XX века работа была главным механизмом распределения дохода, социальной защиты и общественного статуса. Человек продавал компании своё время и получал взамен зарплату, страховку, пенсию и место в социальной иерархии. Автоматизация разрывает эту конструкцию. Производство может расти, даже если количество необходимых рабочих часов сокращается.
Если машины действительно позволят создавать больше богатства меньшими усилиями, общество окажется перед выбором. Можно сконцентрировать выигрыш у владельцев технологий, оставив остальным конкуренцию за исчезающие должности. А можно распределить дивиденд производительности через более короткую рабочую неделю, участие сотрудников в прибыли, страхование переходного периода, образовательные счета и переносимые социальные гарантии.
Право на труд не должно означать обещание сохранить каждую профессию навечно. Исчезали фонарщики, телефонистки, наборщики и лифтёры. Исчезнут и многие нынешние специальности. Но право на труд может означать право человека участвовать в экономике, осваивать новую роль и не лишаться средств к существованию из-за решения, которое принесло компании дополнительную прибыль.
Корпорация, десятилетиями использовавшая знания, дисциплину и физические силы работников, не должна после установки роботов передавать расходы на их дальнейшую судьбу государству и семьям. Социальный переход должен стать такой же частью бюджета автоматизации, как серверы, датчики и механические манипуляторы.
Будущее поэтому определяется не скоростью развития искусственного интеллекта. Оно определяется тем, кому принадлежат машины, кто получает созданную ими прибыль и кто оплачивает переход от старой экономики к новой.
Фраза Ричарда Лю о «700 тысячах братьев» важнее любого прогноза рынка робототехники. Она задаёт правильный критерий оценки прогресса. Технология должна освобождать человека от тяжёлой, опасной и бессмысленной работы, но не освобождать его от дохода, достоинства и места в обществе.
Роботы почти наверняка придут. Вопрос лишь в том, придут ли они вместо людей — или ради людей.»

700 тысяч братьев по разумы : кому принадлежит будущее труда и капитала ?«Будущее наступает не одновременно — и выглядит по-разному.В Детройте более тысячи работников завода General Motors оказались во временном простое на фоне снижения спроса на электромобили. Почти одновременно на предприятии появились около пятидесяти новых коллаборативных роботов. Компания утверждает, что машины должны повысить безопасность и облегчить физический труд. Профсоюз видит происходящее иначе: люди уходят, роботы остаются. Прямую причинную связь между сокращениями и роботизацией компания отрицает, но последовательность событий стала символом новой эпохи.В Китае основатель успешной роботехнической компании Ричард Лю сформулировал ту же проблему значительно откровеннее. Он признал, что рано или поздно доставкой посылок будут заниматься машины и профессия курьера практически исчезнет. Но затем добавил: «Я действительно не хочу, чтобы наши 700 тысяч братьев остались без еды и без работы». Компания заключила соглашения примерно со 120 учебными заведениями и объявила План «Нирвана» — программу подготовки курьеров и складских работников к ремонту и обслуживанию роботов.Между этими двумя историями — детройтской и китайской — находится главная развилка будущего.Робот сам по себе не имеет социальной программы. Он не либерал, не социалист и не сторонник массовых увольнений. В одном обществе он становится электронным уведомлением о сокращении. В другом — средством сохранить производство при нехватке людей. В третьем — поводом переписать отношения между компанией и работником.Китай уже превратил роботизацию в часть промышленной стратегии. В 2024 году в стране установили около 295 тысяч промышленных роботов — 54 процента всех новых установок в мире. Общее количество действующих промышленных роботов превысило два миллиона. Здесь автоматизация нужна не столько для футуристических экспериментов, сколько для сохранения статуса мировой фабрики: выпускать больше, быстрее и дешевле, несмотря на рост зарплат, старение населения и торговые ограничения.Для Японии роботы имеют другой смысл. К 2040 году стране может не хватать более 11 миллионов работников. Поэтому аватары, искусственный интеллект и автономные машины рассматриваются не только как конкуренты человеку, но и как протез сокращающегося общества. Робот здесь занимает не отнятое рабочее место, а место человека, который не родился или уже вышел на пенсию.Запад надеется с помощью автоматизации вернуть производство, снизить зависимость от дешевой рабочей силы и компенсировать демографические проблемы. Однако выясняется, что купить робота значительно легче, чем построить роботизированную экономику. Нужны инженеры, интеграторы, сервисные центры, дешёвая энергия, капитал, новые производственные процессы и долгосрочная государственная политика. Роботизация — это не доставка оборудования на завод, а перестройка всей системы.Следующий этап этой перестройки — гуманоиды. Автомобильные компании особенно заинтересованы в них, потому что уже умеют массово производить сложные механические системы, управлять цепочками поставок и снижать стоимость каждой следующей единицы продукции. Прогнозы о миллиарде человекоподобных роботов и рынке в десятки триллионов долларов следует воспринимать как сценарии, а не как расписание поездов. Но направление очевидно: робот выходит из огороженной зоны промышленного цеха и получает форму, приспособленную к миру, который строился под человеческое тело.Именно поэтому вопрос уже не ограничивается заводами. Если машина умеет ходить по лестнице, открывать дверь, переносить коробки, пользоваться инструментами и понимать устные команды, потенциальной зоной автоматизации становится почти любой физический труд.Однако План «Нирвана» сталкивается с жестокой арифметикой.Для обслуживания сотен роботов не требуется сотня бывших курьеров. Один квалифицированный специалист способен контролировать и ремонтировать множество машин. Кроме того, не каждый человек может или хочет становиться техником, программистом или оператором автоматизированной системы. Массовая переподготовка необходима, но сама по себе она не создаёт соответствующего количества рабочих мест.Поэтому обещание превратить «синих воротничков» в «белых» звучит привлекательнее, чем выглядит на практике. Ремонт роботов остаётся квалифицированным промышленным трудом, а не автоматическим переходом в комфортный офисный класс. Он требует образования, технических способностей и постоянного обновления знаний. Главное же — таких вакансий может оказаться значительно меньше, чем исчезнувших должностей.Настоящая «Нирвана» должна измеряться не количеством подписанных соглашений с учебными заведениями, а количеством людей, которые завершили обучение, получили новую работу и сохранили доход. Работнику необходимы оплачиваемая подготовка, гарантированное трудоустройство, защита заработка и поддержка в переходный период. Иначе слово «переподготовка» становится вежливым названием отложенного увольнения.Но проблема ещё глубже.На протяжении XX века работа была главным механизмом распределения дохода, социальной защиты и общественного статуса. Человек продавал компании своё время и получал взамен зарплату, страховку, пенсию и место в социальной иерархии. Автоматизация разрывает эту конструкцию. Производство может расти, даже если количество необходимых рабочих часов сокращается.Если машины действительно позволят создавать больше богатства меньшими усилиями, общество окажется перед выбором. Можно сконцентрировать выигрыш у владельцев технологий, оставив остальным конкуренцию за исчезающие должности. А можно распределить дивиденд производительности через более короткую рабочую неделю, участие сотрудников в прибыли, страхование переходного периода, образовательные счета и переносимые социальные гарантии.Право на труд не должно означать обещание сохранить каждую профессию навечно. Исчезали фонарщики, телефонистки, наборщики и лифтёры. Исчезнут и многие нынешние специальности. Но право на труд может означать право человека участвовать в экономике, осваивать новую роль и не лишаться средств к существованию из-за решения, которое принесло компании дополнительную прибыль.Корпорация, десятилетиями использовавшая знания, дисциплину и физические силы работников, не должна после установки роботов передавать расходы на их дальнейшую судьбу государству и семьям. Социальный переход должен стать такой же частью бюджета автоматизации, как серверы, датчики и механические манипуляторы.Будущее поэтому определяется не скоростью развития искусственного интеллекта. Оно определяется тем, кому принадлежат машины, кто получает созданную ими прибыль и кто оплачивает переход от старой экономики к новой.Фраза Ричарда Лю о «700 тысячах братьев» важнее любого прогноза рынка робототехники. Она задаёт правильный критерий оценки прогресса. Технология должна освобождать человека от тяжёлой, опасной и бессмысленной работы, но не освобождать его от дохода, достоинства и места в обществе.Роботы почти наверняка придут. Вопрос лишь в том, придут ли они вместо людей — или ради людей.»

В будущем антиваксеров будут прививать без их согласия через укусы генномодифицированных комаров.
И это не совсем шутка

Однажды ты спросишь, что я люблю больше: загар или тебя.
И я отвечу: загар. Потому что загар пристаёт, а ты — липнешь.

Проблески ума освещают дорогу к депрессии.

Грибоедов

Человек — это продюссер своего ИИ.

Охота на пензоидов и пензистов . Что это было?

Отсутствие традиционного кнута — уже пряник жизни.

Иногда так и хочется сказать человеку, вставшему на путь духовного развития: «Держите его семеро, пока он не стал сам собой.»

Не ВПНь себя без нужды.

Добрые намерения не освобождают от ответственности за последствия. Идиотизм начинается там, где человек считает кристальную чистоту своих мотивов доказательством правильности своих действий. Если результат плох, виноват для него кто угодно: система, люди, судьба, «жестокий мир» — только не ошибочная модель «высочайшей морали», на основании которой он действовал.
Так возникает замкнутый круг: чем больше вреда он причиняет, тем сильнее ощущает себя непонятым мучеником. Неудача не корректирует его взгляды, а подтверждает их. Сопротивление окружающих он воспринимает не как обратную связь, а как доказательство всеобщей испорченности. В итоге собственная неспособность понимать реальность превращается в моральное превосходство над ней.
Здесь «идиот» — не человек с низким интеллектом, а человек с необучаемым мышлением. Его главная проблема не в том, что он ошибается — ошибаются все, — а в том, что он защищает ошибку своим чувством правоты.
Зрелый человек спрашивает:
— что произошло на самом деле;
— какие последствия я не учёл;
— где моя модель оказалась неверной;
— что нужно изменить в следующей попытке.
Незрелый спрашивает только: «Почему мир снова поступил со мной несправедливо?»
Поэтому человечность — это не просто способность желать добра. Это способность видеть сложность, учитывать побочные эффекты, проверять свои убеждения результатами и менять их, когда реальность возражает. Чистые помыслы без компетентности опасны, а доброта без ответственности легко становится формой разрушения.

Добрые намерения не освобождают от ответственности за последствия. Идиотизм начинается там, где человек считает кристальную чистоту своих мотивов доказательством правильности своих действий. Если результат плох, виноват для него кто угодно: система, люди, судьба, «жестокий мир» — только не ошибочная модель «высочайшей морали», на основании которой он действовал.Так возникает замкнутый круг: чем больше вреда он причиняет, тем сильнее ощущает себя непонятым мучеником. Неудача не корректирует его взгляды, а подтверждает их. Сопротивление окружающих он воспринимает не как обратную связь, а как доказательство всеобщей испорченности. В итоге собственная неспособность понимать реальность превращается в моральное превосходство над ней.Здесь «идиот» — не человек с низким интеллектом, а человек с необучаемым мышлением. Его главная проблема не в том, что он ошибается — ошибаются все, — а в том, что он защищает ошибку своим чувством правоты.Зрелый человек спрашивает:— что произошло на самом деле;— какие последствия я не учёл;— где моя модель оказалась неверной;— что нужно изменить в следующей попытке.Незрелый спрашивает только: «Почему мир снова поступил со мной несправедливо?»Поэтому человечность — это не просто способность желать добра. Это способность видеть сложность, учитывать побочные эффекты, проверять свои убеждения результатами и менять их, когда реальность возражает. Чистые помыслы без компетентности опасны, а доброта без ответственности легко становится формой разрушения.

Мысль действительно враг Юджина, светлая причем. Очередной сокрушительный лабудадизм.
Фраза звучит глубоко лишь потому, что смешивает два разных утверждения: